Почему бард Лютик больше не спит с другими мужчинами

      Замок кажется заброшенным, когда Геральт пытается найти Лютика утром. После бурных ночных гуляний только прислуга ели слышно снует между покоями. Ведьмак закрывает собой дорогу совсем юной девчушке в чепчике с кувшином воды, спрашивая ее не видела ли она барда Лютика. Она почти светится от гранатового румянца на бледных щеках, машет рукой в сторону дверей в конце коридора и спешит убраться подальше.       Ведьмак недоуменно хмыкает, но идёт в указанную сторону. Последний раз прошлой ночью он видел Лютика мельком между рыжими затылками старших сыновей барона Пальмерина де Лонфаля. Ведьмак точно знает, что у барона нет ни дочерей, ни супруги, к тому же Лютик так заливисто смеялся в их компании, что поводов для беспокойства у ведьмака абсолютно не было.       На стук никто внутри не реагирует, и Геральт открывает дверь тихо, на тот случай, если вдруг девчушка что-то перепутала. И, ох как бы он хотел, чтобы она что-то перепутала.       Но обнаженный бард лежит поверх крупного рыжеволосого молодца, мирно посапывая головой к двери. Свечи выгорели до основания, и воздух пахнет воском, кислым вином, потом и спермой. И еле заметно — только для ведьмака — волосами Лютика.       Хруст собственных зубов эхом раздается у него в висках, когда пройдя на несколько шагов вглубь покоев, Геральт видит ещё одного голого и неприкрытого рыжего паренька.       Никогда в своей жизни Геральт не испытывал ревности и не ждал верности от кого-либо, с кем делил постель. Так что у него нет названия для того ощущения, которое расползается в его грудной клетке, будто кипящее болото. И пусть Лютик никаких обетов ему не давал, ведьмак всё равно чувствует себя преданным.       Он не знает, что будет делать дальше в момент когда обхватывает щиколотку барда и тянет его к себе. Он знает только, что если тело Лютика ещё хоть секунду будет касаться этого щенка, прольётся много крови.       Бард просыпается со вскриком, будто после плохого сна, и вертит головой по сторонам. До него изумительно быстро доходит, кто держит его за ногу, и что происходит. — Геральт, — голос Лютика слабый, но больше от ужаса, чем ото сна.       Он поднимает обе руки ладонями к ведьмаку, будто усмиряет дикого зверя. К его огромному горю, вместо того, чтобы спокойно спать, братья просыпаются, и Дариус ворчливо возмущается тому, что они с Лютиком вообще-то ещё не закончили, так что придется подождать свою очередь. — Геральт, — бард умоляюще обхватывает друга за шею и спускается кровати. Братья дергаются за ним, но нервно замирают от низкого рыка ведьмака: — Лежать, псы поганые.       Удерживая лицо Геральта ладонями, бард не позволяет ему смотреть никуда, кроме своих глаз. Это, пожалуй, единственное, что сохраняет жизнь всем троим любовникам. Ведьмак даёт ему затянуть себя в смежную тесную комнатушку для прислуги. — Скажи мне, что тебя взяли силой, — тихо просит Геральт. Лютик молчит. — Скажи мне, что тебя взяли обманом, — верхняя губа Геральта приподнимается в оскале, заставляя его друга обронить нервный смешок в бездонную тишину между ними. Тяжело выдыхая, ведьмак переносит свой вес на другую ногу и уточняет: — И это всё, что ты можешь сказать? — Я… — Лютик трет лицо ладонями, провалившись в попытке найти достойные слова. Ему бы хотелось не чувствовать себя виноватым. — Я хотел. — Конечно хотел, — голос ведьмака сиплый от ярости. Сжимая пальцами горло друга, Геральт вдавливает его в стену. — Сука ты похотливая, и брать я тебя буду как суку, — практически шипит, выдавливая слова сквозь зубы.       Он крепко хватает Лютика за предплечья, поднимает и поворачивает, бесцеремонно толкая лицом в колючее покрывало тесной койки. Не до конца осознающий происходящее, бард запоздало выставляет руки, больно ударяясь запястьями и коленями о твердую лавку. Сзади слышно хлесткие звуки резко растягиваемой шнуровки, и теперь он всё понимает. Принимает, соглашается и сдаётся.       Злость подстегивает ведьмака отыметь Лютика до бессознательного сознания, но вместе с тем отбивает желание напрочь. Он крепко обхватывает свой мягкий член одной рукой, наяривая быстрыми движениями, и мнёт ягодицу барда другой.       Ему приходится прикрыть глаза, потому что синяки от чужих рук на пояснице, подсохшая корка спермы на копчике и следы от зубов на шее затягивают его взгляд красной пеленой.       Кольцо мышц между ягодиц любовника красное и припухшее, и, нарочито агрессивно проталкивая в него в него два пальца, Геральт чувствует, какой влажный и податливый Лютик внутри. Заснула троица явно не так давно.       В подготовке бард явно не нуждается, поэтому Геральт бесцеремонно укладывается на него сверху, одним резким толчком входя по самые яйца. Тягостный стон вырывается раньше, чем, Лютик успевает его проглотить. Спустя несколько движений ведьмак злобно бормочет: — Сведи ноги, а то будто в ведро хер макаю. Раскаяние и унижение жгут глаза и желудок, но яйца необъяснимо тяжелеют от грубого обращения, и бард плотно смыкает бедра, сжимаясь изо всех сил, несмотря на едкую боль. — Тебе два кобеля нужно, чтобы зуд твой почесать? Так что ж ты сразу не сказал?       Насильно запихивая пальцы в рот друга, ведьмак царапает его нёбо, проталкивая их глубже. Прижимает его язык, вынуждая давиться и кашлять, беспомощно мотая головой.       Оставив в покое его рот, мокрые пальцы Геральта протискивается рядом с его членом, и бард жмурится, отчасти от нового жжения, и в основном — из-за стыда за то, как легко ведьмаку это удается. Ведьмак безжалостно растягивает вход Лютика пальцами, размашисто вбиваясь в него так глубоко, что на пике каждого движения низ живота пронзает резкой болью. Лютик старается ловить секунды облегчения, пока член выходит из него, но пальцы Геральта не покидают его ни на мгновение, и растертый от грубых толчков анус ноет, как он ни старается расслабиться. — Тварь, — Лютик слышит злой шепот у себя над ухом, прежде чем ведьмак резко отпускает его, отстраняется и встает. Он почти успевает выдохнуть от облегчения, но Геральт поднимает его за волосы, переворачивает на спину и разводит его колени в стороны с такой силой, что ноги немеют от напряжения.       Не давая ему передышки, ведьмак снова устраивается возле него и продолжает свирепо вдалбливаться в него с безжалостным темпом, но, к облегчению Лютика, не добавляет пальцы. — Тварь последняя, — настойчиво повторяет Геральт, сжимая его горло, надавливая ладонью на кадык. Воздух по-прежнему проходит в легкие, но в висках пульсирует и голова кружится от давления, а глотать слюну сквозь боль получается с трудом.       Прогибаясь в пояснице от особо размашистого толчка, бард инстинктивно пытается извернуться и отстраниться, только рука Геральта на шее сжимается, почувствовав сопротивление. Внутренности практически сводит, но ведьмак давит сверху всем своим весом, не дает сдвинуться хоть на чуть-чуть, чтобы хоть не так глубоко. Если бы его сознание не начало затуманиваться от недостатка кислорода, Лютику стало бы страшно.       Его лицо покраснело и горит, дышать становится немного труднее и он устало прикрывает глаза. — Не вздумай отключаться, — яростно рычит ведьмак и плюет ему в лицо. Лютик чувствует слюну на своих губах и облизывает их инстинктивно. — Смотри. На. Меня, — каждое слово Геральт отделяет шлепком по его щеке.       Весь жар прошлой ночи кажется легким зудом, в сравнении с тем необузданным пламенем, которым горит Геральт, и бард смотрит ему в лицо. Всё его тело мучительно ноет, но теперь он точно знает, что вот оно, его место — под ведьмаком, и нигде больше.       Не в силах выдержать полный горечи взгляд, веки Геральта смыкаются, а дыхание ускоряется. Его движения теряют ритм, становятся рваными и короткими, и на блаженные предоргазменные секунды его тело забирает контроль у разъяренного разума. Ладони расслабляют спастическую хватку, и мышечная память ведет их на грудь Лютика. Каждый палец проходится по своим привычным точкам, сквозь мягкие волоски к нежным бугоркам сосков. Эти прикосновения такие знакомые и родные, что Геральт забывается, жмется животом к животу Лютика и впивается влажным укусом в его подбородок.       Едва его тело перестает сотрясаться в блаженной дрожи, ведьмак резко отталкивается от любовника, будто боится запачкаться о него. — Я… Мне жаль, правда, — бард выдавливает с трудом, не отводя взгляд от потолка. — Мне тоже, — Геральт стягивает с себя рубашку, вытирает ей промежность и бросает в лицо Лютика. Но выходит из комнатушки он без капли сожаления на лице, оставляя друга плакать и дожидаться появления прислуги, которую можно будет отправить в свои покои за одеждой.

◽◽◽

      Вечером этого дня гостей за столами заметно меньше. Де Лонфали тихо и быстро отбыли всем семейством, за что Лютик готов собственноручно принести в жертву весь скот при дворе всем существующим богам.       В пол уха слушая навязчивую болтовню Тессеи, Геральт исподтишка наблюдает за бардом. Со стороны кажется, что ведьмак задумчивый и мрачный, как обычно, но он меняет позу каждые несколько минут, и это чуть ли не самое выраженное проявление беспокойства, на которое он способен. Постукивая вилкой по кубку, Лютик привлекает к себе внимание и прочищает горло. — Господа, графиня, — бард склоняет голову в театральном поклоне. — Красоты Туссента и присутствие таких достопочтенных гостей накрыло меня пеленой вдохновения, так что позвольте позвольте позабавить Вас моей новой балладой.       Когда Лютик берёт в объятия лютню и выходит в центр зала, Геральт не может не отметить, с каким напряжением барду дается встать со скамьи и преодолеть небольшую ступеньку. С первых же звуков Геральт понимает, что баллада эта далека от забавы примерно как Туссент от Драконьих гор. И понял я, сквозь жизни ход, — От правды не сбежим. Всего сильнее ранит тот, Кто больше всех любим.       Ведьмак бледнеет, потому что уверен: человек, который наполнил такой безнадёжной горечью голос его друга, не имеет права на существование. Но Лютик продолжает. Перед чужим открыть сердца Готовы всей душой. Мы льстим ему, даём взаймы, Готовы для утех.       Щеки барда покрывает легкий румянец, и он немного опускает голову. Но раним тех бездумно мы Кто любит больше всех.       Его голос слегка срывается и ослабевает, но в зале стоит полнейшая тишина. Любовь не лист, сердца не плод- На ветках не растут. Увы тому, кто мнит что в гроб Пути любви ведут. Печален этот поворот, Сей факт неоспорим. Боль причинит нам только тот, Кто больше всех любим.       Несколько секунд после того, как Лютик заканчивает, гости продолжают сидеть в пораженной тишине, пока не взрываются аплодисментами. Необычно скромно раскланявшись, бард спешит к выходу из зала, отстраненно увиливая от попыток вовлечь его в беседу.       Ведьмак срывается с места, чтобы догнать его в слабо освещенном коридоре и поймать за запястье. — Я уезжаю завтра на рассвете, — он начинает неуверенно. Лютик отстраненно понимающе покачивает головой, избегая его взгляда, и смотрит куда-то вдаль, будто высматривает кого-то за плечом Геральта. — Я провожу тебя в путь, — он отвечает нарочито официозно, отметая невысказанное приглашение, и вежливо кивает проходящим мимо вельможам, отворачиваясь от друга. — Доброй ночи, ведьмак, — Лютик бросает через плечо, и Геральт ещё долго смотрит ему в спину, пытаясь не замечать насколько мелкими и осторожными шагами он передвигается.

◽◽◽

      Следующим утром Лютик появляется в стайне, когда Геральт уже заканчивает притворно медленно нагружать Плотву. — Ты точно не хочешь поехать со мной? — это самое близкое к «Прости меня», что ведьмак может сказать. — Да, погощу ещё немного, — вместо «Я пока не готов простить». — Анна-Генриетта так многообещающе подмигивает, а князь как раз собирается в Цинтру по важному делу.       Закрывая глаза ладонью от встающего за спиной ведьмака солнца, Лютик старательно изображает игривую улыбку, но смотрит ему в глаза с глубокой досадой. Они оба знают, что судьба так или иначе в скором времени сведет их вновь, как множество раз до этого, но оба уверены, что после этих двух ночей в Туссенте всё уже не будет как прежде. — Ну, стало быть, свидимся, — Геральт говорит, чтобы не сказать «Я не смогу без тебя». Лютик сдержанно кивает, и, глотая застрявшее в глотке «Как и я без тебя», тихо отвечает: — Свидимся.       Пока спина ведьмака уменьшается, отдаляясь в сторону горизонта, грудь Лютика сковывает неистовым ужасом. Почему-то он уверен, что если они разойдутся сейчас вот так, то та жестокая и злобная близость, которая была у них вчера, станет их последней. — Нет-нет-нет… — он тихо повторяет себе под нос, пятясь к лошадям, не решаясь отвести глаз от одинокого силуэта, чтобы тот не исчез, будто утреннее марево.       Наспех бросая седло на первую попавшуюся кобылу, бард седлает её и сразу же гонит в галоп. Ещё издалека он видит, что Геральт развернулся и мчит ему навстречу. Лютик чуть не вылетает из седла, когда ведьмак резко обхватывает его рукой, но с готовностью отвечает на объятие под недовольное фырканье их лошадей.       Он целует Геральта в губы целомудренно, как впервые годы назад. И ещё по разу — в каждый опущенный уголок рта. — Прости себя сначала сам, — отвечает Лютик на тяжелое молчание друга, резко и дергает за поводья, игнорируя рассерженное ржание кобылы под ним. Бард несется назад к замку, зализывать душевные раны в объятиях княжны и заливать муки совести шикарным вином. И, возможно, — если очень повезёт — к их с ведьмаком следующей встрече он тоже сможет себя простить.