ромашки

Разглядывая мелкие лепестки ромашек, лежащих на столе передо мной, — какая забавная отсылка на твое имя, — я понимаю, что это конец. С трудом поднимаюсь на ноги, дохожу до ванной и, опершись руками на раковину, смотрю на бледное привидение в зеркале, после чего опять сгибаюсь пополам в мучительном приступе, выплевывая новую порцию цветов. Они щекочут горло, оставляя мерзотный металлический привкус крови во рту, и на этот раз их намного, намного больше. Падаю на пол, не в силах держаться на ослабевших ногах, и продолжаю безудержно кашлять, хватаясь руками за ребра, словно стараясь уменьшить раздирающую изнутри боль: новые растения прорастают внутри, чтобы через пару часов быть выблеванными на пол. И во всем этом виноват ты, именно ты, со своей чертовой, запретно красивой улыбкой. Пожалуй, все началось именно с этой улыбки, посланной мне абсолютно случайно, которая будто освещает все вокруг и причиняет мне такую невыносимую боль, заставляет корчиться на полу в ванной, стараясь не задохнуться от заполняющих мои легкие, горло и рот лепестков. — Антош, — раздается тихий голос за моей спиной, — ты как? — сестра присаживается рядом, собирает ладонями окровавленные цветы, отодвигая их в сторону и ни капли не брезгуя: мое состояние неизменно уже который год. Вопрос абсолютно идиотский, и задает она его уже скорее по привычке, ведь ясно, что все очень, очень плохо. Врачи пытались что-то сделать, но, цитирую: «К сожалению, мы бессильны в этой ситуации. Примите наши соболезнования». Как глупо, что до сих пор не придумали лекарство от безответной любви. Любви, несущей смерть, сладковатый запах которой пропитал меня полностью. — Н-нормально, — выговариваю я между приступами кашля, в очередной раз сгибаясь пополам и сплевывая смешанную с слюной кровь на запачканный кафель. — Оль, — она вопросительно склоняет голову набок, услышав свое имя, произнесенное свистящим шепотом, продолжая успокаивающе поглаживать меня по спине, — я скоро умру, да? Сестра с шумом втягивает в себя воздух, широко распахивая серые глаза. После минутного молчания, приоткрывает рот, словно силясь выдавить из себя заученную фразу «все будет хорошо», а затем отворачивается. — Не можешь соврать, да? — с горечью говорю я, вытирая губы. — Тош, — просит Оля, старательно пряча лицо. — Пожалуйста... — Не надо, — прерываю ее я, обреченно улыбаясь. — Все нормально. Она тонко всхлипывает, а я лишь издаю тихий смешок. Я умру, как смешно, верно? Похоже, об этом знает уже вся школа, я как диковинная зверушка: при встрече в меня чуть ли пальцем не тычут, в единственного, блять, идиота, уже несколько лет страдающего по кому-то. И ты, ты тоже все знаешь. Приходишь каждый день после уроков и, полностью наплевав на гордость, чуть ли не на коленях умоляешь рассказать, кто же она: «Я клянусь, если ты скажешь имя, то я тебе ее из-под земли достану, Тош, обещаю! Только скажи, кто она!». А я лишь отвечаю, что ты не знаешь ее, и выгоняю прочь, чувствуя подступающий к горлу ком, после чего сижу в одиночестве около унитаза, выплевывая собственные внутренности. Я не могу позволить, чтобы ты увидел меня таким: бледным, заплаканным, с стекающей по подбородку кровавой слюной, таким убогим и мерзким. По вечерам ты звонишь мне и, чуть не плача, спрашиваешь, как я себя чувствую. Твой голос дрожит, срывается, а я, в очередной раз ответив «я в порядке», сбрасываю звонок и кидаюсь в ванную, зажав рот рукой. Кто-то мог бы принять это за симпатию, но я знаю, я чувствую — спасибо за это оплетающим мое сердце стеблям ромашек, — что ты просто хороший друг. Я ведь вижу, как ты смотришь на Полину. ...Мой смех становится все громче и громче. — Тош, Тоша, хватит! — подскочившая Оля хватает меня за руки в попытке успокоить. — Я умру, Оль, ты понимаешь? — смеюсь, вырывая руки из ее ладоней. — Умру-умру-умру-умру-умру... — шепчу абсолютно бездумно и расплываюсь в жуткой улыбке, когда вижу ужас в глазах сестры. Интересно, она боится за меня или уже меня? В чувство меня приводит резкая пощечина.

***

Я иду в школу. Наверное, в последний раз. Все молча расступаются, пропуская меня вперед, как героя, и идут за мной, негромко переговариваясь и тыкая пальцами. Но на самом деле я вовсе не герой, а жалкий, убогий идиот. Почти все уроки я посвящаю тому, что смотрю на тебя. Как ты прикусываешь колпачок от ручки, делая вид, что старательно решаешь какой-то пример, как взлохмачиваешь темные волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, как склоняешь голову на плечо и задумчиво чешешь кончик носа. Дрожащая рука сама тянется к простому карандашу, и всю алгебру я рисую тебя на листочке клетчатой бумаги. Несмотря на мою слабость, смазанные, тонкие, едва заметные линии, ты получаешься очень живым, реальным, таким же, как на всех многочисленных портретах, запрятанных в нижний ящик комода в моей комнате. Я замечаю, как восхищенно, влюбленно ты смотришь на Полину, так, как я смотрел на тебя раньше, пока в моих легких не начали расцветать ромашки: теперь я смотрю на тебя больным взглядом одержимого. Как склоняешься к ней, шепчешь что-то на ухо, и она заливается румянцем, прикрывая рот рукой. Боль в груди становится сильнее. Ты забавно кривишься, когда тебя вызывают к доске, а затем оборачиваешься ко мне и расплываешься в своей невыносимо очаровательной улыбке. И я опять выбегаю из класса под твоим мгновенно посерьезневшим взглядом, умоляя себя не выплюнуть подступившие к горлу цветы на пол прямо в коридоре. Сидя у грязного школьного унитаза, я тихо ненавижу себя, мечтая скорее умереть и тем самым избавить своих друзей и близких от обузы, приносящей им лишь страдания. Теперь я жду своей смерти так, как пару лет назад — Дня Рождения. Я должен ненавидеть тебя, ведь именно ты — виновник моей болезни, но не могу. Даже когда ты откровенно залипаешь на Полю, робко берешь ее за руку, будто мы в начальной школе, и тут же смущаешься, а я зажимаю рот рукой, кидаясь к выходу, я не могу ненавидеть тебя. Ты даришь ей найденные на полянке в лесу ромашки, а я выхаркиваю их на пол в туалете. Я жалок. На перемене ты подходишь к кабинке, робко стучишь в дверцу, зовешь меня, а затем уходишь ни с чем. А через полчаса мама забирает меня из школы, и по дороге домой я молча пялюсь в свой телефон, гипнотизируя взглядом четырнадцать пропущенных звонков от тебя.

***

Я больше не могу ходить. Лежу в кровати, откашливая окровавленные ромашки в ведро рядом, и мечтаю умереть. Какого черта особо крупный цветок еще не застрял у меня в горле, какого черта я еще жив? Почему я продолжаю мучить тебя, приходящего каждый день, как по часам? Оля твердит: «Признайся, может, станет легче!», но я знаю, что это не так. Я не хочу, чтобы ты винил себя в моей смерти, я не хочу, чтобы это бремя лежало на тебе, я лишь хочу, чтобы все поскорее закончилось. И, главное: я хочу, чтобы ты был счастлив. Счастлив без меня. Когда ты опять приходишь ко мне, я просто молча смотрю на тебя, стараясь запечатлеть в памяти все: волосы, вечно напоминающие воронье гнездо — я с трудом приподнимаю руку и касаюсь их, а ты послушно подставляешь голову, но смотришь странно, напряженно, и на секунду мне кажется, что в твоих карамельных глазах в обрамлении темных ресниц мелькает осознание, — каждую черту твоего лица, и, разумеется, улыбку, от которой я таю, попутно выплевывая очередной комок цветов. Прошу тебя закурить, чтобы увидеть, запомнить, как изящно ты держишь сигарету в тонких пальцах, как выдыхаешь немного дыма и стряхиваешь пепел на пол: тебе можно, я разрешаю. Меня всегда завораживало, как ты куришь. Ты куришь красиво. Так, как показывают в депрессивных фильмах, так, как описывают в дамских романах. Никто так не умеет, только ты. Провожая тебя, я улыбаюсь, улыбаюсь искренне, кажется, впервые за несколько месяцев, потому что чувствую, что сегодня все закончится. И, похоже, ты тоже это понимаешь, ведь при прощании неожиданно наклоняешься и обнимаешь меня. И это до невозможности приятно. Ты такой теплый, живой... А я сегодня умру. Но, пожалуйста, будь счастлив без меня, будь счастлив с Полиной, пока я буду гнить в гробу, а стебли ромашек — прорастать сквозь мою кожу, вылезать между ребер, стремиться наверх, к свету, к тебе, также, как и я стремился к тебе. Будь счастлив. Я люблю тебя, Ромочка.