the bard who's cursed

      — Ух! — тяжело дыша, воскликнул Лютик, перекатываясь на спину под звучный скрип деревянной кровати, что едва пережила недавнее вторжение гостя. — О таком можно слагать легенды!       — С тебя три флорена, — напомнила темноволосая женщина, смахивая с лица прилипшие от пота пряди. — И давай поживей. И так я с тобой завозилась, — устало протянула она, поднимаясь с постели за кувшином с водой, что утопал в множестве запылившихся склянок и баночек.       — Всегда при деле? — рассмеялся бард, кое-как натягивая на зад помятые штаны: в темноте он едва видел свои ноги. — Муж твой в таверне не просыхает, — поморщившись, вспомнил смердящего мужлана Лютик, пряча обмякшее достоинство обратно в портки. — Даже до второго куплета не дослушал!       — Три флорена — и дело с концом! — обернувшись, прикрикнула на него хозяйка, начиная злиться. — Или мне его позвать? Скажу, что ты силой меня взял — мало не покажется, — пригрозила она, наблюдая как гость торопливо поднимает с пола упавшую рубаху и попутно напевает что-то под нос.       — …Взвалилась на мой рог, что по утру встаёт… — протянул Лютик, будто насмехаясь над недовольством хозяйки и явно пренебрегая её радушием. Обувшись, парень хотел было привычно потянуться за лютней, да только рассвирепевший женский голос быстро привёл его в чувства, стерев с лица улыбку.       — Так мне позвать? — повторила хозяйка, порядком уставшая от говорливого клиента. — Задницу он тебе ой как надерёт, — хмуро предостерегла она, в последний раз давая шанс барду спасти себе жизнь. Даже если мужа она и не добудится, припугнуть обнаглевшего песенника никогда лишним не станет.       — Всё-всё, — залепетал Лютик, шаря по карманам чудом уцелевших штанов, которые женские руки чуть не сорвали двадцатью минутами ранее. — У меня всё честно! — поклялся бард и для достоверности поднял вверх ладони, сжимая в одной из них три золотые монетки. Выхватив из рук юноши деньги, хозяйка пересчитала флорены и проверила их на зуб.       — Давно я не платил за плотские утехи, — задумался Лютик, мечтательно оглядев мрачную комнату, полную каких-то настоек, которых бард и не заметил, когда женщина притащила его в свою хибару. — Ты слышала песню про дочь рыботорговца? С матерью графа она не идёт ни в какое сравнение! — уперев руки в бока, заверил её юноша и расплылся в довольной улыбке.       — Заткнись уже и иди, — удостоверившись, что бард не отдал ей фальшивку, женщина сложила монеты под наволочку и накинула на себя свалившуюся кучей нижнюю сорочку: хоть в Нильгаарде еще было лето, по ночам уже холодало, предвкушая скорое наступление осени.       — Это было грубо, — Лютик скорчил обиженную гримасу и замолчал, однако надолго его не хватило, стоило взгляду вновь опуститься на выглядывающие из-под тонкой сорочки соски подуспокоившейся женщины. — А недурно быть девицей, да? — озвучил вслух промелькнувшую мысль бард. — Утром с одним, вечером с другим. Глядишь — так и на замок скопить можно, — продолжил Лютик, водя рукой по воздуху, словно перечисляя ухажеров хозяйки мрачной лачуги. — И титьки вон какие, — подытожил бард, когда глаза вновь вернулись к сорочке, но дотронуться до женских грудей не рискнул: мало ли и за это деньги сдерут.       Женщина недоверчиво покосилась на странного посетителя. Не то, чтобы тайный заработок её огорчал, да только девицей её не называли уже лет тридцать, если не больше. Набрав в лёгкие воздуха, хозяйка хотела была прогнать задержавшегося у неё барда, но песенник не затыкался, не позволяя женщине вставить и слова.       — Уж полегче, чем барду, — пробунил Лютик, не давая тишине задержаться в хибаре хоть на мгновение. — Попробуй угоди. А когда думаешь, что струна настроена и песня в ладу, нахер шлют, — нахмурившись, произнёс музыкант, словно вспоминая о чём-то. В следующий миг лицо его переменилось, брови съехались к переносице, а губы сжались в тонкую линию, грозясь выплюнуть колкость.       — На сраной горе, — голос барда повысился. — И плевать, что по ней шастуют чудовища! Плевать! Барда не жалко! Сдох бы — никто бы не заметил! — разразился Лютик, сам не понимая, с чего его так понесло. В груди привычно сдавило, но Лютик не позволил тоске и обиде посягнуть на удачность догорающей ночи. — Дальше носа ничего не видит, — лишь выдохнул бард, опустив взгляд себе под ноги. — С осени ни слуху, ни духу.       — Тебе налить? — подала голос женщина и, не дожидаясь ответа, взяла со стола какую-то чарку, плеснула в него золотистую жидкость, и протянула стакан притихшему Лютику. Тот взял, отпил немного и поморщился, закрыв нос рукавом.       — Что это? — спросил Лютик, рассматривая в свете блеклой свечи содержимое чарки.       — Поможет обрести покой, — уклончиво отозвалась хозяйка, когда песенник позволил себе сделать еще один смачный глоток, не забыв при этом опять покривиться. — С чего ты болтаешь? Не ты ли тот бард, что всюду следовал за тем убийцей из Ривии? — припоминая о ходивших слухах, поинтересовалась хозяйка. — Слышала, он сейчас в Синих Горах с какой-то белобрысой девчонкой. Не по нему ли печалишься?       — Я бард, а не вопленица, — отмахнулся парень и поставил опустевших стакан на стол. Болтать о личном совсем не хотелось, как и ворошить воспоминания о злополучной охоте. — И не девчонка она, а дитя предназначения.       — Небось, хотел бы на её месте сейчас оказаться? — промурлыкала женщина, точно как тогда в таверне, когда решила затащить барда в постель и поиметь с него три золотых флорена. Лютик, к этому времени взявший лютню с пола и перекинувший её через плечо, готовясь распрощаться с лачужкой, развернулся обратно к повеселевшей хозяйке и непонимающе на неё уставился.       — Как это? — удивился бард, тщетно пытаясь разгадать подвох в голосе женщины. Точёные соски были тот час позабыты, когда Лютик глянул на пустой стакан, оставленный им на столе. — Там что-то было? — начиная догадываться, что он только что совершил очередную глупость, и растерянно хлопая ресницами, переспросил Лютик, вмиг коснувшись горла: вдруг вместо него снова вырос пузырь как от джина?       — Одна ведьма меня научила, — женщина, позабыв о былой злости, расслабленно опустилась на кровать, приглаживая волосы, сбившиеся в несуразную кучу. — Ты же хотел на своей шкуре почувствовать, какого быть девицей, — насмешливо проговорила она, видя, как гость ухватился за бугор на штанах, проверяя, все ли части тела на месте. — Кровить, трахаться, чтобы выжить, терпеть насилие, рожать. Глядишь, и тот Мясник тобой заинтересуется, — не без смешка добавила колдунья. — Но для этого у тебя есть всего год.       — Это что, шутка? — нащупав родное достоинство под шнуровкой, с облегчением, но всё ещё недоверчиво воскликнул парень. Он что, только что переспал с ведьмой, выпил какое-то мерзкое пойло с проклятьем и даже не догадался, что только что натворил по собственной дурости?       — Теперь любой мужик, который тебя оприходует, может заделать тебе ребёнка, — проигнорировав барда, заключила женщина, не скрывая улыбки. Не тянул бы Лютик с оплатой, возможно, она бы и не предложила ему тот стакан.       — Не припомню, чтобы хоть когда-то был мужеложцем, — если не считать случая с принцем Тимерии лет десять назад и его братом, и еще пары-тройки приключений по пьяни после концертов в таверне, то Лютик, и правда, с мужчинами раньше почти и не спал.       — Про ведьмака и тебя неправду говорят, значит? — удивилась ведьма, с прищуром поглядев на барда.       — Что ж, мне пора, — на одном дыхании протараторил Лютик, решив выбраться из проклятой хибары как можно скорее. — Не знаю, с чего вы вдруг взяли, что вы ведьма, — судорожно посмеиваясь, Лютик, сам не понимая почему, перешёл на «вы». — Уж настоящую ведьму я когда-то встречал. Знаю, какие они! — воскликнул юноша уже у самых дверей, аккуратно обойдя колдунью стороной. — И всё, что вы выдумали... Возможно, я, и правда, напишу об этом песню. Доброй ночи! — бросил напоследок музыкант, придерживая за спиной лютню, будто броню, способную защитить его от проклятий.       — Не веришь — проверь! — залилась смехом ведьма, провожая взглядом сверкающие пятки барда. — Помни: у тебя целый год на это! — повторила колдунья, не переставая смеяться.