the bard who's cursed

      Солнце припекало, а дорога даже не думала заканчиваться. Они двигались на север, к Соддену, но и здесь августовская духота никак не хотела выпускать Континент из расплавленных тисков, даже близко не подпуская к нему холода, разве что ночью редким дуновением ветра разрешала касаться земли.       Лютик зажевал соломинку, лёжа на стоге и от скуки перебирая пальцами струны. Телега с сеном медленно качалась по ухабистой дороге, и если бы желудок барда был полон, он бы давно опустошил его себе на колени.       — Далеко ещё? — спросил Лютик крестьянина, вёзшего сено с полей и по пути согласившегося взять его с собой. Поначалу дорога с попутчиком показалась ему весёлой: трубадур пел песни, рассказывал анекдоты и шутил, однако чем дальше они ехали, тем сильнее извозчик скучал по тишине и спокойствию, привычных для его одиноких поездок. Только на другой день, когда солнце пекло так, будто из самой преисподней, бард наконец заткнулся.       — К вечеру будем, — вяло откликнулся селянин, изнывая от жары. Усталая лошадь еле плелась, но крестьянин продолжал направлять животное вперёд, чтобы скорее вернуться домой после долгого путешествия.       — А что там, в этом Соддене? — задумался Лютик, не выпуская из рук лютню: инструмент жалобно зазвенел фальшивым аккордом, заставив барда недовольно поморщиться. — Разбогатеть можно?       — Не особо, — подумав, ответил крестьянин. — Было бы можно, я б вельможей стал, а не сено возил, — усмехнулся мужчина, подгоняя лошадь, отчего та недовольно заржала. — Земля не богатая, а после войны вообще пустошь. Одни сироты кругом, — не отвлекаясь от дороги, рассказал извозчик. Лютик нахмурился, уставившись на пляшущий от жары горизонт.       Вот уже несколько месяцев о содденской битве доносилось из каждой щели: поговаривали, будто некая черноволосая ведьма из Венгерберга спасла город и его жителей. Слухи ходили, что она и померла на том поле, а тело её то ли сожгли, то ли сожрали, да только следов никаких не оставили, и чем по правде кончилось дело — никто точно не знал.       Лютик ещё сильнее насупился. Йеннифер никогда не вызывала у него приятных чувств, да и отношения у них не заладились с самого начала. Конечно, бард был благодарен чародейке за спасённую жизнь, вот только всё, что последовало после, оказалось во множество раз хуже, чем возможное лишение голоса: Йеннифер заняла его место.       Слухи о смерти ведьмы не раз эхом проносились в голове барда. Временами они вызывали у него улыбку, которую он тот час же прятал, стыдясь себя самого, а иногда толки о содденской битве заставляли его браться за чарку, представляя, как больно должно было быть сейчас его другу, пускай и бывшему, ведь, как бы ни пытался Юлиан убедить себя в обратном, Белый Волк действительно любил чаровницу.       Лютик стыдливо опустил взгляд на струны и мысленно отругал себя за воспоминания о Геральте. Глаза защипало, но юноша не позволил себе в очередной раз расплакаться из-за проклятого ведьмака: прошёл уже почти год с их ссоры, а он всё никак не мог перестать думать о друге, которому, видимо, на самого барда было как всегда наплевать. И как Лютик мог не понимать этого раньше?       Бард шумно выдохнул, стоило солёной капле всё же коснуться щеки, а затем, отложив лютню в сторону, едва слышно выругался: ему давно нужно было научиться жить дальше.       Солнце полностью спряталось за горизонт, когда поросшие травою холмы сменились каменистыми скалами Амелл, разрезающими тёмный лес. Заречье, простирающееся от Нильфгаарда до самой Цинтры, неприветливо поглядывало на путников, шелестя кронами и взмахами крыльев недремлющих филинов. Тропа сливалась с чёрной травой и обрывами, отчего у Лютика несколько раз перехватывало дыхание, а крестьянин, вёзший телегу, всё время ругался.       — Дальше ехать небезопасно, — объявил извозчик, когда сумерки полностью опустились на лес. — Переночуем на постоялом дворе, а утром доедем до города, — предложил он, пальцем показывая на яркий огонь впереди дороги. Лютик перевернулся, чтобы рассмотреть двор, о котором говорил мужчина.       — Ты говорил, вечером уже приедем, — вспомнил Лютик, присматриваясь в темноте: у дома паслись на привязи лошади, одна суше другой; из распахнутых ставней слышались голоса.       — Кобыла устала. Не видишь, что ли? — проворчал селянин, злясь. — Не нравится — пешком иди, — добавил он, останавливая лошадь. Та благодарна зафыркала, взмахнув гривой, и принялась за траву. Крестьянин спешился, привязал поводья к дереву и, не глядя на попутчика, зашагал к дому.       — Утром — так утром, чего психовать-то? — подцепив лютню, возмутился Лютик и спрыгнул с телеги вслед за мужчиной. — Прям как…       Геральт.       Постоялый двор был полон народу. Пьяные в стельку торговцы, странствующие от королевства до королевства; путники, двигающиеся в Махакам через Содден; забулдыги-крестьяне, уставшие от брюзжания жён, заполняли прогнившие залы, от пола до потолка провоняв их запахом пота и выпивки. Несколько девок, раскачивая зудящими бёдрами, разливали по столам жёлтый эль и ещё пара, громко визжа и смеясь, сидели у гостей на коленях.       Протискиваясь между рядами, Лютик не сразу заметил пустующий стол у стены, но стоило ему примоститься на замызганный стул, как к нему тут же подбежала молодая девица и поставила перед носом миску с сероватой похлёбкой и хлебом.       — Чем богаты, милсдарь, — виновато произнесла девушка, заметя недоверчивый взгляд Лютика в сторону ужина. — С элем будет вкуснее, — заверила она его и плеснула в чарку напиток, натягивая на лицо что-то наподобие улыбки.       — Спасибо, дорогуша, — поблагодарил Лютик, отдав девке флорен и потянувшись за куском хлеба. Зардевшись, девушка вновь улыбнулась и поспешила к другим посетителям, требовавшим ещё эля.       Похлёбка на вкус была такой же, как и на вид: подгнившая жижа отдавала тухлятиной и Лютик не без сожаления отодвинул миску подальше, съев только хлеб. В животе урчало, а карманы были пусты, поэтому, не успев толком перевести дух от тяжёлой поездки, Лютик потянулся за лютней, намереваясь встряхнуть публику, а заодно и их кошельки, но не успел юноша встать, как к нему подошёл незнакомец.       — Шлюхи кончились, — отпив с горла, посетовал мужчина, полный и пьяный, с седеющей головой. — Уже думал к кобылам пойти, а смотрю — ты тут сидишь. Краше даже, чем здешние девки, — прошепелявил он, рассматривая одеяния Лютика: вышитые золотисто-медные узоры, переплетающиеся в витиеватый узор из цветов, пестрели на тёмно-бардовом жакете, надетом поверх рубахи из светлого льна. Её воротник был расстёгнут, обнажая покрытую волосом грудь и висящий на ней медальон, поблескивающий в свете свечей и лампад. Лютик поёжился. — Уйдём по-тихому, никто и не узнает, — подмигнул еле стоящий на ногах мужчина и потянулся к барду, но тот сразу же отпрянул.       — Спасибо, конечно… — усмехнулся Юлиан, намереваясь перевести всё в шутку, — но я бард и вообще-то из знатного рода, так что… — Лютик хотел было подняться из-за стола, но толстяк не дал ему даже договорить, положив потную ладонь на плечо и усадив обратно на стул.       — Так я тоже, — кивнул незнакомец и потянулся к штанам, держа в одной руке бутылку. — Смотри, какой хуй здоровый, — похвастался он, достав из штанов запутавшийся в волосах член, смердящий мочой и спермой. — Прабабка была графчихой, вот и пошло от неё, — добавил он, сжимая в руках свой отросток, будто бы взвешивая его в грязной ладони.       — Поздравляю, — скривился Лютик, покосившись на «графчихин член», каким-то неизвестным природе способом передавшийся по наследству стоящему напротив пьянице. Тот же, явно довольный произведённым эффектом, продолжал гладить свой поросячий хвост. — Мне надо на сцену, — всё ещё не отправившись от увиденного, проговорил Лютик, указав пальцем на некое подобие сцены в центре зала, и, закончив на том разговор, не оглядываясь, заспешил подальше от толстяка.       Никто, казалось, не обратил внимание на выходку забулдыги, и Лютик расслабился, пообещав себе забыть «графчихино наследство», будто его и не было. Взяв в руки лютню, наспех проверив тональность и откашлявшись, бард ещё раз оглядел собравшихся зрителей: едва ли кто-то смотрел в его сторону, даже крестьянин, с которым Юлиан приехал на постоялый двор, сидел спиной к нему. Лютик натянуто улыбнулся.       — Дамы и господа! — звучно объявил музыкант, склонившись в учтивом поклоне. — Сегодня только для вас я исполню свои лучшие баллады о любви, — произнёс он, подмигнув проходившей девице, отчего та кокетливо улыбнулась, разнося выпивку для посетителей. — И если они вам понравятся, порадуйте барда звонкой монетой!       Но звуки лютни едва заглушили топот сапог да громкие возгласы собравшихся у столов путников. Все смеялись или кричали, били друг другу морды, споря, кому достанутся шлюхи, или вспоминали о битве, приплетая к рассказам всё новые слухи. Так, одни утверждали, что чудом спаслись на войне благодаря прекрасной колдунье, другие — что она отсосала им перед боем, настроив на боевой лад, а третьи клялись, что видели, как цинтрийцы жгли её тело в лесу.       — Блять, — выругался Лютик, закончив с очередной песней и не получив за неё ни гроша. — Сраные жмоты, — пробубнил он и разочаровано опустил лютню, припоминая, сколько в карманах осталось монет и хватит ли их, чтобы снять комнату в этом проклятом месте.       — Подвинься! — послышалось за спиной, но не успел Лютик обернуться, как его тут же грубо толкнули, отчего бард качнулся, врезавшись в стол.       — Святая Мелитэле! Поосторожней! — захлебнулся от наглости пихнувшего его незнакомца Юлиан. — Это же инструмент! — прикрикнул он, хватаясь за лютню и проверяя, не пострадала ли она от удара. К счастью, всё обошлось.       — А это мой член и сейчас мне срочно нужно засунуть его в эту жопу, — как ни в чём не бывало парировал нахал, смачно ухватившись на жопу одной из девиц, и дернул её на себя, со спины обхватив шлюху за едва ли прикрытые распахнутой блузой соски. Девушка рассмеялась, трясь о приподнявшийся член, и, притянув мужчину за волосы, поцеловала его, позволяя мозолистым пальцам расстегнуть до конца блузку, вываливая во всеувидение груди.       — Ну-ну, удачи, — только и успел произнести недовольный Лютик, как парочка, не обращая более никакого внимания на трубадура, двинулась в сторону скрипучей лестницы, ведущей наверх, где располагались съёмные комнаты.       — Гульден за лучшую песню, — сказал кто-то с махакамским акцентом и бросил на стол монету. Лютик тут же подобрал её и сунул в карман, вмиг повеселев. Перед ним стоял невысокий упитанный человек с порозовевшими от выпивки щеками и спутанной редкой бородкой.       — Золотой Дракон — свежий шедевр! — тут же позабыв о несносной парочке, проворковал Лютик, ставя пальцы на нужные ноты. — Премьера только для вас, — льстиво произнёс он, готовясь спеть первую строчку, но зритель тут же покачал головой, смахнув его ладонь с инструмента.       — Нет, ту давай. Про Ведьмака, — нахмурившись, потребовал мужчина. Лютик сглотнул, прикрыв на мгновение веки, шумно выдохнул и снова посмотрел на махакамца: тот выжидающе пялился на стушевавшегося музыканта.       — Ладно, — согласился Юлиан, закатив глаза. Не собирался же он возвращать чуть ли не зубами выдранную награду, пускай и скудную? — Ладно, — повторил бард, возвращаясь к покинутым струнам. — Но это последний раз, когда вы её услышите. Больше даже не просите, — добавил Лютик прежде, чем набрать в лёгкие воздух. — Когда скромняга бард отдыхал от дел…       — А это не тот бард, на котором ведьмак ездил, пока чудовищ давил? — выкрикнул кто-то из толпы, услышав знакомую мелодию. Весь постоялый двор замер. Лютик остановился, не допев и до середины куплета.       — Во-первых, это неправда, — тщетно пытаясь разглядеть среди собравшихся говорившего, процедил Лютик сквозь сжатые губы, ощущая, как знакомое чувство обиды вперемешку со злостью расползается по душе, точно чёрная клякса по незапятнанному пергаменту.       — Во-вторых, он давно послал меня к чёрту. В о-о-очень недружелюбной манере. Хотя не уверен, что ему вообще знакомо слово «дружелюбный», — продолжил песенник, перед глазами которого будто бы вновь пронеслись вспышки воспоминаний о словах Геральта на той самой горе. — С тех пор я его не видел, — произнёс Лютик чуть тише, будто оправдываясь то ли перед публикой, то ли перед собой.       — Подстилка ведьмачья! — послышалось со всех сторон, вопреки словам музыканта. — Членосос! — подхватили остальные, указывая на Лютика, оборачивающегося на каждое обвинение.       — Я бард! — выделяя каждое слово, громко проговорил Юлиан, сжимая в руках лютню и пытаясь перекричать толпу разъярённых пьяниц. — Просто бард! — повторил он, ища глазами дверь: нужно было скорее убираться с постоялого двора, иначе произойти могло всё, что угодно, а драться к этому времени он так и не научился.       — Надерём зад ублюдку, раз ему так нравится! — предложил другой голос под общее гоготание, и в тоже мгновение лютню с силой выхватили из рук, безжалостно бросив в ближайшую стену.       Лютик не успел опомниться и отскочить, как тут же почувствовал, как чей-то кулак больно ударил его в живот, согнув пополам, а чей-то сапог с размаху пнул его в спину, повалив на колени. Оказавшись на четвереньках, бард попытался подняться, но вместо этого лишь сильнее ссутулился, получая всё новые удары в бока. Затем кто-то поднял его за грудки и, пока другие сжимали руки Лютика у него за спиной, остальные продолжили колотить его с разных углов, оставляя россыпью тумаки и отметины по всему телу.       — Что ж тогда скребёшь по нём свою лютню? — схватив обездвиженного Лютика за промежность, оскалился один из пьянчуг, раззадоренный неравным побоищем. — Не присовывает он тебе — вот и в барды подался? — усмехнулся он в покрытое кровоточащими ссадинами лицо скрючившегося от боли музыканта, сильнее сжимая пальцы. Лютик стиснул зубы и зажмурился, заставляя себя молчать, не теша бандитов слёзными всхлипами, после каждого удара рвущимися из груди.       Вокруг засмеялись. Несколько рук повалили барда на пол, ударяя по всему телу. Глаза Юлиана слезились, из носа хлестала кровь, забрызгивая одежду Лютика и деревянный настил, на котором его лупили десяток людей. Ему хотелось кричать, звать на помощь, но никто не пришёл бы, даже если бы Лютик поддался соблазну и разомкнул губы. Никому не было дела до глупого барда.        Лютик открыл глаза лишь тогда, когда с ним закончили, а постоялый двор окутала звенящая тишина, разрывающая своим треском уши поэта. Толпившаяся кучка мужчин устало разбрелась по разным углам, утоляя жажду подоспевшим элем. Бард перевернулся со спины на бок, намереваясь как-то подняться, но вместо этого Лютика вытошнило, стоило ему только пошевелиться. Вокруг сдавленно засмеялись, а затем, казалось, и вовсе забыли о случившемся.       Лютик вытер рот рукавом и снова попытался подняться. Не без труда встав на ноги, бард огляделся по сторонам, пока не увидел распластавшуюся на полу лютню, разломанную чуть ли не пополам с торчащими во все стороны струнами. С ней было кончено, подумал Лютик, и, держась за живот, зашагал к выходу со двора. Никто не сказал ему ни слова.       Из-за высоких деревьев, закрывающих кронами небо, ночь казалась чернее обычного. Проковыляв мимо пасущихся лошадей, Лютик вышел к дороге, ведущей в Темерию, когда слёзы градом полились из его глаз, а грудь сдавило от всхлипов и боли, причиняемой каждым вздохом и шагом, направленным прочь от проклятого дома.       — А даже если было бы правдой, кому какое дело? — прошептал вслух Лютик, морщась от обиды боли, опоясывающей всё его тело. Из-за слёз, застилающих взгляд, и темноты дорогу едва было видно, но песенник продолжал двигаться, не желая оставаться там хоть бы ещё на минуту.       — Эй, бард! Ничего не забыл? — окликнул его чей-то голос, стоило Лютику отдалиться от постоялого двора на несколько метров. Лютик прикрыл глаза, но не остановился.       — Нет, — дрогнувшим голосом ответил Юлиан, стараясь ускорить шаг на сколько это было возможным. Неужели им было мало тех унижений, что они и так ему уже причинили?       Позади послышался гогот, и Лютик, стиснув зубы и мысленно выругавшись, побежал. Впереди петляла речка, и можно было спрятаться за обрывом, если бы Лютик мог продержаться ещё немного, чтобы успеть добежать к берегу, пока следовавшие за ним не растворились бы в темноте, потеряв барда из виду. Ноги едва подчинялись, но Юлиан не мог позволить себе сдаться и упасть, чтобы его снова избила какая-то шайка скачущих по лесу бандитов. Нужно было собрать себя в кучу.       Свернув с тропы, Лютик, не оглядываясь, засеменил к песчаной горке, нависшей над самым берегом Яруги. Внизу шумела вода, и Юлиан, согнувшись в три погибели, попытался примоститься за выпирающий камень-валун, да только не успел он и шагу вступить в его тень, как сапоги заскользили, и бард, чертыхаясь, свалился прямиком под гору.       — Вот ты и попался, — глумливо прокаркал один из преследователей, подбежав к тому месту, откуда только что упал Лютик. Несколько его дружков спустились к берегу и схватили всё ещё кое-как сопротивляющегося музыканта под шкирку, не обращая внимания на его болезненное шипение. — Теперь посмотрим, как ты заговоришь.       — Я уже всё сказал, — выдавил из себя Лютик, сплёвывая кровь в воду, когда чья-то сильная рука недовольно дёрнула его за волосы. — Что ещё вам нужно? Я бард. Самый обычный бард!       — Тащите его, ребята, — проигнорировав вопрос трубадура, приказал дружкам бандит и, не глядя больше на Лютика, зашагал обратно к тропе.