Терпение — добродетель

Дневной свет по какой-то причине казался ослепительным даже сквозь закрытые веки, и Кацуки замотал головой, чтобы избавиться от раздражителя. С неохотой открыв глаза, он быстро осознал, что лежит щекой на холодном кафеле – судя по цвету, в его собственной кухне, и поморщился от атаковавших его разом ощущений. Боль в затылке была настолько сильной, что казалось, что его голова должна вот-вот взорваться. На глаза невольно начали набегать слезы, в носу отвратительно хлюпало, в волосах было что-то влажное – похоже, его собственная кровь, а всё его тело казалось неудобно застывшим, перекрученным в неудобной позе – и это не считая нескольких неглубоких порезов, которые были скрыты под его одеждой, но доставляли неприятные ощущения даже под бинтами. Кацуки рассеянно подумал, что это впервые за всю жизнь, когда он напивается настолько, что приходит в себя в таком отвратительном состоянии. Даже не пытаясь пока вспомнить, как он оказался в таком положении и почему, Кацуки зашевелился, пытаясь подняться, и к своему растущему ужасу понял, что не может. Более того – предположительно разбитая голова на данный момент, вероятно, не была единственной его проблемой. Начать стоило хотя бы с того, что он был связан. Его руки были заломаны под неудобным углом за спину и плотно перетянуты слоями чего-то, что скорее всего являлось намотанным несколько раз скотчем. Тоже самое с ногами, плотно перевязанными в районе колен. Кусок какой-то ткани, пропитанный собственной слюной, до тошноты неудобно торчал у него во рту, который был перетянут какой-то повязкой, удерживающей кляп внутри. Однако и это было еще не всё – Кацуки теперь отчетливо слышал, как кто-то шумно двигается по его квартире, торопливо и довольно небрежно – судя по звукам падающих и разбивающихся об пол предметов – обыскивая его вещи в поисках бог знает чего. Его голова всё еще кружилась, сознание было мутным, но Кацуки всё равно экспериментально попробовал подвигать руками-ногами и самостоятельно избавиться от пут, только убеждаясь, что неизвестный связал его так туго, что он едва мог пошевелиться. Он попытался издать хотя бы какой-то шум, но и это тоже оказалось невозможным. Если бы Кацуки мог, он бы сейчас кричал от досады. Он был в своей собственной квартире, связанный, с кляпом во рту, будто поросенок на вертеле, пока какой-то урод как ни в чем ни бывало шнырял по его комнатам! И будто для того чтобы подпитать его ярость новым топливом, именно в этот момент из спальни в очередной раз раздался грохот и звуки разбившегося стекла, и Кацуки мысленно пообещал себе, что если он когда-нибудь доберется до козла, который с ним всё это сделал, то переломает ему по кости за каждый сломанный предмет в его доме. Или сделает что еще похуже! Блять, он же совсем недавно сюда переехал! Почти половина вещей была пускай и ужасно дешевой, но совершенно новой! Если грабителю – а Кацуки предполагал, что именно с грабителем он и столкнулся – нет дела до его вещей и он очень торопится, то с тем же успехом он мог бы спросить Кацуки о том, что ему было необходимо – тот с большой охотой указал бы ему на это, вместо того чтобы просто лежать и беспомощно слушать, как кто-то разрушает его собственность! В конце концов, в его берлоге даже не было ничего особенно ценного! С тех пор как Бакуго разосрался со своими родителями и ушел из дома, преследуя свою мечту, дела у него не особо шли в гору и работа пока не приносила большого дохода. По сути единственным ценным предметом в его доме была… Кацуки застыл. Черт возьми, нет! В его квартире был только один по-настоящему дорогой предмет, но Кацуки никак не мог позволить себе потерять его – на данный момент это был единственный его источник заработка, и у него просто не было средств, чтобы заменить его. И это уже не говоря о том, что хранилось внутри! Кацуки зарычал от досады, с новыми силами начиная извиваться – не столько надеясь ослабить путы, а просто для того чтобы хоть как-то выразить охватившее его отчаяние. Какого черта это должно было случиться с ним? Всё же так отлично начиналось! Новая квартира, пусть и не в самом фешенебельном районе, несколько новых заказов, новые соседи – в частности, один совершенно особенный, который просто приковал к себе внимание Кацуки… А теперь на него напали в собственном доме, грабили средь бела дня, впоследствии угрожая лишить его средств к существованию! Вот уж без чего он мог бы прекрасно обойтись в своей жизни! О том, что его жизнь тоже может под угрозой он старался пока не думать. Блять, учитывая, насколько неблагополучный и опасный этот район, а его соседку на днях обнаружили мертвой в собственной квартире, Кацуки было чего бояться. Его мысли мгновенно оборвались, когда он вдруг понял, что в доме стало подозрительно тихо. Кацуки напрягся, когда послышались приближающиеся шаги и, насколько мог, повернул голову так, чтобы иметь возможность увидеть ублюдка. К его досаде, вид на гостиную загораживала кухонная стойка, так что всё, что он мог разглядеть – это ноги незнакомца. Впрочем, глядя на характерные красные кроссовки, Кацуки постепенно начинал осознавать, что человек, который вторгся в его жилище, не был таким уж незнакомцем. Что-то шевельнулось в его памяти, и всё постепенно стало вставать на свои места. Верно, подумал Кацуки. Никакой пьянки вчера не было. Последнее, что он помнил – это то, как впускает утром к себе в квартиру того самого симпатичного милого – особенного – соседа, чтобы угостить чашечкой кофе – только для того чтобы на его голову обрушился чудовищный удар, стоило только провести парня на кухню и повернуться к нему спиной на секунду. И словно подтверждая его слова, человек приблизился достаточно близко, чтобы Кацуки мог разглядеть его лицо, возникшее над стойкой. Кацуки, насколько это было возможно, повернул голову к подошедшему мужчине, всё еще не в силах поверить, что это происходит с ним. Всё правильно, с по-детски пухлого лица, усыпанного веснушками, которые Кацуки раньше мечтал иметь возможность регулярно пересчитывать в более приятной интимной обстановке, на него смотрели любопытные глаза, которые впервые с момента знакомства Кацуки не может охарактеризовать никак иначе, кроме как ядовито-зеленые. У него даже хватило совести моргнуть и склонить в изумлении лицо, будто потерянный щенок, – словно вид очнувшегося Бакуго, валяющегося у его ног, вызывал у него удивление. Бессильный сделать что-то еще, Кацуки яростно замычал, надеясь, что хотя бы его переполненные злобой глаза смогут донести до нападающего послание – в тот момент, когда Кацуки окажется на свободе, ублюдок может считать себя мертвым – не имело значения, насколько милым раньше считал его Кацуки и сколько раз с момента переезда он успел передернуть, представляя, какие выражения задрот может делать в постели и какие звуки будет издавать под ним. Не имело значения, соответствовало ли это действительности: приоритетом Кацуки сейчас было освободиться, пока не случилось худшее! К его досаде, все его усилия вызвали у нахального веснушчатого только улыбку. – Ну будет тебе, Каччан, не стоит так злиться, – успокаивающе произнес он. – Не то чтобы у меня не было причин. Ласковое прозвище прозвучало особенно издевательски, учитывая, что Изуку с ним сделал – или собирался сделать, если уж на то пошло. Кацуки ответил ему новой чередой неистового мычания. – Что бы это ни значило, – пожал в ответ плечами Деку. – Зато посмотри, что у меня тут есть. Я, конечно, ожидал увидеть что угодно, но определенно не это. Тебе не кажется, что ты задолжал мне кое-какие объяснения, а? Каччан? Недоуменный взгляд Кацуки переместился с лица парня на то, что он держал, и его сердце упало. Всё верно, это был единственный ценный предмет в его доме. В руках Изуку – последнего человека, к которому она должна была попасть, – была его камера. И словно одного этого было мало, в руках у него была также стопка хорошо знакомых фотографий. "Блять", – подумал Кацуки, обливаясь холодным потом. Вот теперь он официально был в дерьме.