Терпение — добродетель

Сидя дома, перед собственным ноутбуком, открытом на странице со статьей о происшествии двенадцатилетней давности, Кацуки, казалось, уже целую вечность пялился в экран с таким видом, словно если достаточно долго будет смотреть в одно и то же место, буквы и фотографии каким-то образом изменятся. Однако как бы долго он это ни делал, перед глазами было только одно – статья об убийстве некого Мидории Хисаши. В конце концов, Очако оказалась совершенно права. …Когда она привела Кацуки в собственную квартиру и выложила перед ним старые газетные статьи из различных газет (да-да, совсем не странно и крипово), которые судя по небольшим пометкам на них были местными изданиями некого городка под названием Мусутафу, он был уверен, что она пытается провернуть с ним какой-то безумный трюк. Однако он довольно быстро забыл о ней и вообще о чем бы то ни было, когда начал внимательно вглядываться в содержание выложенных перед ним пожелтевших листов. Каждое из них было посвящено громкому убийству, которое явно потрясло небольшой городок своей жестокостью. Четырнадцатилетний подросток, который набросился с ножом на собственного отца и жестоко расправился с ним, после чего был отправлен в колонию для несовершеннолетних. И будто почувствовав грядущие возражения, Очако с милой улыбкой посоветовала ему провести свои исследования, а потом… быстро вытолкала его, ошеломленного, за дверь. Бакуго начал прочесывать интернет на своём телефоне и продолжил искать информацию уже дома, за ноутбуком. И горькая правда заключалась в том… Что Очако сказала правду. Изуку, чертов, Мидория действительно был убийцей. Никакого богатого отца, никакой семейной драмы из-за незаконнорожденности – с самого начала всё это было ложью. Изуку врал ему с самого начала! Кацуки запустил пальцы в торчащие шипастые волосы и раздраженно встряхнул их. Против его воли взгляд вновь скользнул на несколько редких фотографий, на которых был изображен четырнадцатилетний Изуку. К раздражению Кацуки, за редким исключением почти все эти фотографии были черно-белыми и лишь на некоторых из них характерные зеленые волосы Деку можно было разглядеть во всей красе. Одна из них казалась особенно привлекательной. На ней Изуку, в потрепанном костюме, явно с чужого плеча, стоял одиноко в зале суда. На фотографии можно было разглядеть и других людей, разглядывающих подростка с явным осуждением, но Кацуки было на них плевать: всё, что его интересовало – был Изуку. Испуганный, забитый, несчастный, одинокий ребенок – на большинстве фотографий его матери либо не было рядом, либо она закрывала лицо, всем своим видом давая понять, что она находится там не по своей воле. По какой-то причине Кацуки нравилось видеть их именно такими. Вероятно, потому что мысль о том, что Изуку может принадлежать кому-то, пусть даже собственной матери казалась ему горькой и неправильной. Невыносимой. Кацуки из любопытства рассмотрел некоторые из фотографий его матери тоже. Это была пухлая, невысокая, забитая женщина, родственную связь которой с Изуку явно выдавали её темно-зеленые волосы и веснушки. Что было характерно, слово "забитое" было буквальным – лицо женщины хранило на себе следы серьезных синяков и побоев – один особенно заметный синяк можно было разглядеть почти под самым глазом. Кацуки невольно задумался о том, что Урарака назвала отца Изуку горьким пьяницей, и о том, что фотографии, на которых он видел побитую женщину, были сделаны буквально спустя несколько дней после убийства её мужа. Не сводя взгляда с экрана, Кацуки откинулся на диванчик, вновь прокручивая в памяти слова Очако о "доказательстве своей любви". По мере того, как он постепенно успокаивался, у Кацуки уже начинала складываться кое-какая картина, дающая ему представление о случившемся, но он не хотел торопиться с выводами. Потому что Изуку, скрывающий темный секрет и успевший однажды запятнать себя кровью – да, прекрасно. С этим Кацуки был совершенно в порядке. Это – то, что в он в тайне ожидал найти под личиной славного милого соседа напротив. Изуку, который решил скрыть этот секрет от Кацуки и не поделился им даже после того, как они сблизились и Кацуки обещал защитить его – вот это приводило его в ярость. Не говоря уже о том, что проклятая Очако каким-то образом успела вынюхать всё до него! О чем еще ему врал Изуку? Неужели Урарака узнала эти подробности от него? Проклятье, разве Деку не говорил, что они не были так близки?! Тогда почему он рассказал нечто важное ей, а не ему?! Кацуки зарычал от разочарования и именно этот момент кто-то выбрал, чтобы позвонить в его дверь. Раздраженный, он вскочил на ноги, промаршировал к двери и рывком распахнул её, готовясь послать любого, кто посмел отвлечь его в такой момент так далеко, насколько это только возможно, только затем… чтобы увидеть перед собой Деку. – Воу, кто успел привести тебя в такое состояние так рано? – рассмеялся он, явно удивленный тем, как резко перед ним распахнули дверь, и мрачным видом Кацуки. Тот не ответил, исподлобья глядя на стоящего перед ним мужчину. Изуку продолжал смотреть на него в ответ, даже не пытаясь отвести взгляд или смутиться – так, будто ему совершенно нечего было скрывать. Кацуки стиснул зубы. – Каччан? – спросил Изуку, явно удивленный его молчанием. Кацуки сдвинулся, открывая ему путь и явно приглашая войти, но так ничего и не сказал. Изуку прочистил горло, пожал плечами и прошел внутрь. – Это какая-то игра? – спросил он, разминая плечи и оглядываясь назад, когда Кацуки громко захлопнул дверь, заставляя едва ли не весь этаж подпрыгнуть. – Должен ли я угадать, что привело тебя в такое дурное настроение сегодня. Кацуки не смог сдержать кривой улыбки. – Отличная идея, Деку, – хрипло прорычал он. – Давай, попробуй. Тот только бесстрашно рассмеялся в ответ, скрестив руки на груди. – Так, подумаем? Может быть в том магазинчике за углом, в который ты так любишь заходить, сегодня не было твоего любимого острого соуса? – Мимо, – выплюнул Кацуки, не отвечая на его улыбку – и постепенно она стерлась с губ Изуку. Он начинал выглядеть немного обеспокоенным. Кацуки внутренне похвалил себя. Отлично. Как он и должен. Деку пожал плечами. – Может тебе опять недавно звонили родители? – спросил он, явно вспоминая о том, насколько эти звонки всегда расстраивали его. Но сейчас Кацуки не мог не услышать в этом некой иронии. – Нет, – обронил он. – Но уже теплее. Это и в самом деле имеет отношение к родителям. Только не к моим. Теперь беспокойство на лице Изуку было уже более отчетливым. Кацуки заметил, как он тяжело сглотнул и слегка побледнел. – Каччан, что происходит? – спросил он. Тот не смог сдержать горького смешка и шагнул ближе, обвиняюще тыкая его в грудь. – Ты скажи мне, Деку? Что не так с твоими родителями? Ничего не хочешь мне рассказать? Теперь казалось, что краска и вовсе схлынула с его лица. Брови Изуку взметнулись вверх, лицо вдруг приняло страдающее выражение. Кацуки сглотнул, чувствуя, неожиданную волну возбуждения, которую удалось подавить только с некоторым усилием. Его дыхание чуть участилось, но глаза продолжали оставаться запертыми на Изуку, который наконец не выдержал и отвел взгляд. Глаза Деку заметались по комнате, а затем вдруг остановились на странице, которая до сих пор оставалась открытой на ноутбуке. Кацуки жадно следил за его реакцией и не упустил момент, когда растерянность превратилась в полноценные страх и панику. – Ты знаешь, – выдохнул Изуку. – Ты всё знаешь… – Да, черт возьми! – не выдержал Кацуки и шагнул к нему, хватая за край футболку и слегка притягивая к себе. Покрытая шрамами рука поднялась и слегка сжала его руку, но Изуку не посмел пытаться оторвать её от себя, продолжая беспомощно болтаться. – Каччан… – И знаешь, что, блять, самое несправедливое во всем этом? Я даже не узнал это всё от тебя! Изуку теперь быстро-быстро качал головой, и Кацуки слегка встряхнул его. – Хватит дергаться, Деку! Лучше ответь, тебе было весело? – Изуку пытался что-то сказать, но Кацуки даже не слушал его. – Я спрашиваю, весело тебе было меня обманывать? Держать за дурака, ха? Я думал, ты мне доверяешь! Я думал, между нами происходит что-то особенное! – Это так, Каччан, я клянусь, это… Кацуки раздраженно оттолкнул его, едва сдерживаясь, чтобы не поморщиться от того, как Изуку тяжело упал, приземлившись задницей на пол. – Убирайся! – приказал он. – Каччан, нет… – испуганно прошептал Изуку, но Кацуки отвернулся, чувствуя, как замирает сердце в груди. Нет, разумеется, он не хотел этого, но Деку должен был понять, что такое поведение недопустимо. Кацуки должен был преподать ему урок, даже если это сделает больно самому Бакуго. – Уходи, Деку, я не хочу тебя слышать. Ты проебал свой шанс рассказать мне всё, а теперь… – Моя родная мама отказалась от меня, Каччан! – прокричал Изуку на грани истерики, внезапно обхватив себя руками и начав раскачиваться, словно в трансе. – Каччан, моя родная мама отказалась от меня из-за этого, меня все бросили, моя жизнь пошла под откос и я… я не мог просто взять и выложить это! Только не тебе! Я не мог… я не мог потерять тебя, Каччан, – произнес он умоляюще, глядя на Кацуки такими глазами, что что-то в нем дрогнуло. Кацуки сглотнул. По щекам задрота стекали большие жирные слезы. Он смотрел на Кацуки с таким отчаянием, что ему самому вдруг стало больно. Изуку облизнул губы, всхлипнул и протянул руку к Кацуки, словно он был тонущим, а Бакуго – единственным его средством спасения. – Я расскажу тебе всю правду, Каччан, – прошептал он лихорадочно. – Всё от начала до конца, только… не бросай меня, пожалуйста. Я не знаю, что со мной будет, если и ты тоже откажешься от меня! И что он должен был делать после этого? Кацуки пересек комнату, сжимая Изуку в объятиях, когда он схватился за него, содрогаясь в судорожных рыданиях. Кацуки прижимал его к себе, гладил по волосам, шептал какие-то милые глупости. Часть его сжималась и болела от очевидного горя, которое переживал сейчас Изуку. Другая, более темная и извращенная часть его разума пребывала в блаженстве. Вот оно. Изуку был рядом, Изуку хватался за него так, будто он был единственным источником его спасения в бушующем смертоносном море. Изуку держался за него, потому что Кацуки был для него единственным. Так, как оно и должно было быть. Когда Деку успокоился немного, он начал свой рассказ. Изуку рассказывает ему о том, что его отец действительно был заядлым алкоголиком и регулярно нападал на него и его мать. В какой-то момент издевательства и побои стали настолько невыносимыми, что Изуку просто не выдержал, сорвался и напал на отца с ножом. Было ли дело в состоянии аффекта или скорее в том, что его отец оказался слишком пьян, чтобы оказать сопротивление, но инцидент закончился смертью подонка. Однако мать Изуку по какой-то причине отказалась от него и попыталась выставить его убийцей, скрыв случаи жестокости и прикрывая поведение покойного. – Я думаю, в конце концов судья не до конца купился на её слова, но меня всё равно посадили за непредумышленное убийство на шесть лет, – он тяжело вздохнул, пряча лицо в руках. – Если бы она только встала на мою сторону, мне бы не пришлось провести столько времени за решеткой, понимаешь? После этого я отрекся от неё и она фактически умерла для меня. Понятия не имею где она и чем сейчас занимается, – Изуку замолчал и с усилием улыбнулся, словно воспоминания до сих пор причиняли ему боль. – Но я надеюсь, что где бы она сейчас ни была, она счастлива. Я просто… не хочу ничего знать об этом, понимаешь? Больно, когда тебя предает и отказывается человек, ради защиты которого ты готов был пойти на преступление и рисковать своей жизнью. Кацуки осторожно погладил его волосы и Изуку посмотрел ему в глаза. – Прости, что соврал ранее, – прошептал он. – Я… люди меняют к тебе отношение, когда узнают о таких вещах. Ты даже не представляешь, насколько сильно это в итоге сломало мне жизнь. И я говорю не только о клейме убийцы и том, сколько времени я провел в колонии. Это… – он неуверенно посмотрел на Кацуки. – Ты же помнишь, насколько сильно я не люблю фотографироваться? Кацуки ухмыльнулся. – Помню ли я? Черт, Деку, я хотел поймать тебя в объектив своей камеры едва ли с самого начала знакомства. Помню ли! Ты хоть представляешь насколько тяжело было мне, профессиональному фотографу, сдержаться? Изуку посмотрел на него с благодарностью. – Да, прости. Я… понимаешь, это всё из-за этого. В Мусутафу журналисты просто не могли оставить нас с Инко… с мамой в покое. В этом городе меня знала едва ли не каждая собака и, не считая того, что это сама по себе не слишком приятная слава… – Изуку заколебался, бросив неуверенный взгляд на Кацуки. – Ну, – поторопил он его. – Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, что угодно надавил он. Изуку решительно кивнул. – В какой-то момент это стало притягивать ко мне странных людей, – признался он наконец. – Странных в каком смысле? – сухо спросил Кацуки обеспокоенно. Изуку пожал плечами. – В любом. Людей, которые видели в том, что я сделал, что-то большее, чем просто убийство из самозащиты. Людей, которые наделяли случившееся другим смыслом. Странных, пугающих личностей, – он рассмеялся странным смехом. – Черт, они просто находили мои фотографии, читали о случившемся и видели в них что-то своё. В какой-то момент я даже решил, что это какое-то проклятье – что из-за того, что я сделал, ко мне и стало тянуть различных сумасшедших и психопатов. Достаточно было обжечься несколько раз, чтобы стать осторожным. Он покачал головой. – В конце концов, жить там стало совсем невыносимо. Как только я освободился из колонии, то постарался уехать как можно дальше из этого города – какое-то время слонялся по стране, пока не оказался здесь. Но… я до сих пор чертовски терпеть не могу, когда меня фотографируют. Не выношу этого настолько, что прихожу в ярость. Не знаю, можешь назвать это страхом или дурацким суеверием. Ты… ты ведь понимаешь? – спросил он осторожно. Кацуки, который всё еще хмурился, думая о всяких ненормальных, с которыми пришлось столкнуться Изуку, медленно кивнул. Его мысли крутились вокруг их соседки. – Я понимаю, – успокаивающе произнес он. – Я всегда буду на твоей стороне, Изуку. Тот посмотрел на него с удивлением, которое почти обидело Кацуки. Как будто могло быть иначе. Затем Изуку шатко улыбнулся ему, слегка сжимая его руку своей. – Прости, Каччан. Зато что не рассказал раньше. Я правда не хотел, чтобы ты делал выводы обо мне по таким вещам. Но теперь… я даже рад, что ты узнал. Ты – первый человек, которому я рассказываю всё эту историю целиком – сам, из своих уст. Кацуки вскинул голову. – Ты никогда не говорил об этом ни с кем? Изуку вздохнул. – Никто не хотел меня слушать, да и мне самому не слишком приятно вспоминать обо всем этом, – он шмыгнул носом. – О чем говорить, если даже родная мама отреклась от меня после того, что я сделал? Я не думал, что кто-то сможет понять меня. Изуку поморщился, будто пытаясь расплакаться, но сдерживая себя. – Наверное она слишком сильно любила отца, если не видела, что он делает с ней… с нами, – произнес он наконец. – Не было ни дня, когда бы он не напивался – и тогда каждый вечер тебе оставалось только гадать, напьется ли он до бесчувствия или решит ради развлеченья выбить дурь из жены или сына. Это был ад, и однажды я просто не выдержал, – он вздохнул. – Я до сих пор не знаю, был ли это правильный поступок. Наверное, нет. Разумеется, нет. Но… скажи, Каччан, если ты любишь, разве ты не должен защищать человека всеми силами? Разве ты не сделаешь для него всё, что угодно, лишь бы только он был счастлив? – спросил он неуверенно. – Конечно, сделаю, – прошептал Кацуки не задумываясь, внезапно севшим голосом. – Нет ничего, что я бы не сделал… для того, кого я люблю. В глазах Изуку зажегся восторг. – Именно, – прошептал он. – Ты понимаешь. Я знал, что ты особенный, Каччан. Я знал, что ты сможешь понять меня. – Конечно, – отозвался Кацуки, внезапно подаваясь вперед, соединяя их губы вместе. Изуку казался удивленным, но спустя мгновение он, похоже, осознал, что происходит – его неподвижные поначалу губы разомкнулись, впуская язык Кацуки и осторожно отвечая на поцелуй. Как он и должен был.