Счастье

      —…хватит с меня уже! — Марго бросает букет ромашек в стоящее рядом мусорное ведро. Некоторые лепестки разлетаются в разные стороны. Она с особой яростью смотрит на Бегонову. На вечно холодную, непроницаемую и ко всему — ко всем! — равнодушную Бегонову. Расслабленные мышцы лица, ровный лоб, идеально прямые густые рыжие брови над пустыми серыми глазами, отражающими в себе хмурое небо, ничем — даже ветром — не колышимые коричневые ресницы и розовые губы с тонкой сигаретой между ними. От выражения её лица внутри девушки всё закипает. — Весело наблюдать за моими потугами, да? Нравится надо мной издеваться? Да если я тебе так безразлична, зачем согласилась на отношения?! Мы обе только теряем время от этого. Ты нравишься мне, чертовски сильно нравишься, Иви, но я не буду, как собачка, бегать за тобой хвостом и вымаливать хоть одно доброе, ласковое слово или тёплый взгляд! Давай, иди, чего ты ждешь? Если тебе так сильно похуй на меня, то так и скажи — мы разойдемся, и я больше не буду твоей проблемой!       Марго загнанно дышит. Тяжело, громко и через рот. Чувствует, как горят лёгкие от продолжительной речи на возвышенных тонах, как покалывает кожа на лице от злости и досады. Она уверена, что её лицо цветом почти такое же, как и её куртка. Смотрит в красивые пустые серые глаза напротив. И в очередной раз пытается разглядеть в них что-то, пусть и знает — бесполезно. Она никогда не могла и сейчас не может прочесть в глазах Иванны ничего тёплого: ни слова, ни эмоции, ни чувства по отношению к ней, Марго. Каменских смотрит в эти глаза на протяжении минуты, пока восстанавливает сбитое дыхание. И на протяжении всей этой минуты Иви не произносит ни слова. Ни одного чёртового слова!       — Ты так и будешь молчать?! — уже в отчаянии кричит на девушку Маргарита, когда чувствует, что теряет абсолютно все силы и какую-либо надежду, которая в течение нескольких месяцев грела сердце и душу и в течение этих же месяцев медленно угасала.       — А что мне тебе говорить? — Когда Бегонова пожимает плечами, так удивительно легко и беззаботно, внутри Каменских что-то разбивается. Она буквально чувствует, как грудь болезненно сдавливает, в горле становится ком, а только восстановленное дыхание снова сбивается, когда Марго, кажется, и вдоха сделать не может. Отвратительное чувство. Чувство убитой надежды, сожженной в прах. А ведь ей говорили когда-то: «Надежда опасна. Она туманит разум». — Ты вольна думать и делать всё, что тебе угодно.       — Да пошла ты, Бегонова…       Марго надеется, что голос дрожит не так сильно, как это слышит она. Надеется, что Иви не заметит трясущихся от злости, досады и боли пальцев. Да и не только пальцев: такое чувство, будто Каменских трясёт всем телом. Хотя зачем переживать? Конечно же не заметит. Она никогда её не замечала.       Иви смотрит вслед уезжающему мотоциклу. Выдыхает клубы светлого дыма в прохладный воздух, стряхивает пепел с тонкой сигареты и снова зажимает её между губами, затягиваясь. На языке ощущается горечь, тлелая бумага, едкий дым и лимон. Наверное, нужно будет купить Каменских завтра пачку черничного «Винстона». Напоминалку она себе не делает на завтра — запомнит. Даже не ловит себя на мысли, что после сегодняшнего девушка может и не приехать.       Это же Маргарита.       Этим всё сказано.       Василиса щурит глаза и поджимает пухлые, накрашенные светло-розовой помадой губы. Она не отрывает глаз от синей шариковой ручки в пальцах Бегоновой, которая выводит на полях тетради по литературе незамысловатые узоры в виде завитков, листиков, кружочков и спиралей. В целом, само это действие не является каким-то сверхнеобычным или удивительным. Иви всегда так делает на уроках, когда ей скучно. В принципе почти только этим она и занята весь учебный процесс, отвлекаясь на короткие записи в конспекты. Да, ничего удивительного. Кроме времени и места.       — С тобой всё в норме? — всё же решается спросить Кадетская.       — А не должно быть? — Иви не отрывается от своего увлекательного занятия, отвечая на вопрос одноклассницы.       — Ну, если учитывать, что ты рисуешь в тетради по литературе на уроке литературы, который ведёт Ирина Марьяновна Фомина, то определённо.       Иванна поднимает хмурый взгляд на Василису, будто она говорит сущую нелепицу, но лишь с удивлением видит у доски Ирину Марьяновну, повествующую о жизни и творчестве Гоголя.       — Ага, — тянет Вася, заправляя за ухо темную длинную прядь. — У меня была такая же реакция, не поверишь. А теперь мне страшно ещё сильнее из-за того, что ты даже не осознавала половину урока, что у нас уже литература. Не алгебра, биология или физика — а литература. Ив, на тебя даже Катька Грошева косится.       — Жаль её зрение, напомни мне поделиться с ней номером хорошего офтальмолога.       — У тебя отличная память — сама вспомнишь.       — Что конкретно тебя не устраивает? — спрашивает Бегонова, возвращаясь к своим чернильным узорам.       — Так-то очень многое, список длинный, но ты можешь забить болт на это.       Рыжая тут же вскидывает на Васю глаза. Вторая этого даже не замечает, явно уверенная, что одноклассница вернулась к своим увлекательным завитушкам, так что с выражением особой скуки на лице слушает учительницу и периодически поглядывает на свои наручные часы, проверяя, не сбылась ли её мечта и не превратились ли ещё двадцать три минуты урока в семь секунд. Иви снова опускает взгляд, только не в тетрадь. Она тянется к телефону, лежащему на краю парты рядом с пеналом. Открытый чат с Маргаритой не вызывает каких-либо радостных чувств: там уже как четвёртый день ни одного сообщения. Абсолютное молчание со стороны обеих девушек. Иванна проводит пальцем вниз по экрану, отматывает переписку чуть назад. Мелкие, буквально в пару-тройку слов, но до безумия частые — чуть ли не до десяти в минуту — сообщения Марго. Скобочки, стикеры, смайлики, ссылки на видео, посты в социальных сетях с разного рода приписками и полное отсутствие каких-либо запятых или других знаков препинания кроме восклицательных и вопросительных знаков. И сухие, односложные, до безумия редкие ответы Иви, вечно начинающиеся с маленькой буквы и заканчивающиеся точкой. Оказывается, она никогда не писала ей первой… Девушка проматывает переписку снова: ситуация не меняется абсолютно. Всё те же сообщения. Всё то же практически одностороннее общение.       — Иви, кажется, ты должна была подготовить презентацию на тему ознакомления с творчеством Гоголя?       Она поднимает взгляд на учительницу. Молчит около десяти секунд, чем привлекает внимание одноклассников. Василисы в том числе. И Кати Грошевой.       — Извините, Ирина Марьяновна, я забыла флешку дома. Могу найти Вас завтра и показать, что работа есть.       — Ладно… — женщина с долей обеспокоенности глядит на ученицу, но решает всё же не поднимать волнующий её вопрос. Зная характер Иванны, ничего это не даст. Ровным счётом ничего. — Хорошо… Что ж, тогда давайте сразу перейдём к произведению, которое мы будем разбирать следующие…       Иви опять погружается в свои мысли, разглядывая всё тот же открытый чат. И отмечает про себя, как что-то внутри неприятно кольнуло при виде четырехдневной пустоты и продолжительного молчания.       Голос Земфиры в наушниках звучит слишком необычно. Непривычно. Иви давно её уже не слушает, наверное, последний год уж точно — она плотно подсела на Нервы. Практически ничего не слушает, кроме их песен, разве что что-то попадётся в рекомендациях онлайн плееров. Довольно странные ощущения. И — главное — Иви не может толком описать почему. Возможно, дело в ностальгии по старому времени. Может быть, она снова проникается чувственным голосом певицы, её текстами и особенностями исполнения. Или же причина в том, что она уже минуты три пялится на холодильник с напитками. Точнее на две рядом стоящие банки энергетиков. Яблочный «Монстр» и тропический «Берн». Иванна поджимает губы, прожигая хмурым взглядом стоящие друг с другом напитки. Стоит и чувствует, как внутри поднимается что-то… что-то, напоминающее то ли ком в горле, то ли сдавленность в груди, то ли и вовсе приступ тошноты. Она практически выбегает из магазина, словно её действительно сейчас стошнит. На улице идёт дождь, и, судя по дальнейшим прогнозам, прекращаться он не намерен, ровно наоборот — только набирать всё большую силу. Бегонова достаёт из кармана куртки пачку «Камел студио» и выуживает оттуда сигарету и желтую зажигалку. Сминает сигарету губами и, прикрыв пламя ладонью от ветра и дождя, подносит к ней зажигалку. Так и стоит, не шевелясь, смотря на эту полупустую зажигалку. Зажигалку, которую она одалживала у Маргариты. В итоге девушка махнула рукой, когда уже пятый день подряд всё забывала забрать её, и сказала, что это подарок. Иви тогда лишь скептически на неё посмотрела и закинула зажигалку в пачку с сигаретами, как всегда это делает. В памяти всплывает улыбка Каменских, когда она каждый раз доставала эту злосчастную желтую зажигалку.       Не закуривает — не выдерживает. Бросает её в пачку, которая летит обратно в карман куртки. Следующим действием Бегонова достаёт телефон. На экран тут же падают несколько крупных капель, но девушка не обращает на это абсолютно никакого внимания. Она судорожно листает чат с Марго, пытаясь отыскать нужное сообщение с адресом девушки. У неё всегда была явная ассоциация с садом, но Иви никак не могла запомнить улицу. Садовая? Посадковская? Посадова? Сердце вдруг замирает, когда она наконец-то доматывает до нужного места. 15:31 Ну и короче вот так Будет круто я те обещаю) Заеду за тобой Ближе к семи пойдёт?

15:32

мне проще дойти самой.

15:32 Да ну ты блин :( И не дашь мне покрасоваться в моей новой кожанке на моём мотике? Ты разбила моё сердце А или я поняла Бабуля бубнеть будет что тебя красивые девчонки на мотиках забирают?))))

15:33

адрес?

15:33 Ой ой ой Какие мы душные — 3 – Посадская 55 Там мотик мой у дорожки стоит Не пропустишь ;) И надень те классные джинсы и черную водолазку!!!

18:50

долго тебя ждать?

18:52 Ай ой ты уже тут? Детка пять минут Вообще Заходи ко мне На улице ветрище такой замерзнешь же Квартира 32       Марго, когда работает, вообще не следит за обстановкой вокруг. Именно поэтому весь её стол — точнее плёнка, которой она уже давно привыкла застилать рабочую поверхность — весь в краске, как и руки. Тумбочка рядом заставлена баночками и тюбиками из-под красок, на краю стола не совсем аккуратно стоит стакан с заточенными канцелярским ножом карандашами различной мягкости, у стены стоит запасной холст, а в тубусе рядом — лист ватмана. А на пробковой доске над столом висят несколько эскизов и скетчей уже практически законченной работы. Нужно лишь оставить картину просохнуть и покрыть лаком. И дальше приступить ко второй работе, уже для зачета по графике… Грубо говоря, трель дверного звонка звучит почти что вовремя. По крайней мере, Каменских застают не в самый разгар работы, поэтому матерится она лишь про себя, а не вслух, сетуя на собственную неаккуратность и поздних гостей, потому что, как она успела быстро отметить по настенным часам, уже было практически десять вечера. Без шести минут.       — Кто там? — громко спрашивает девушка, оттирая влажными салфетками цветные пятна с ладоней. Глазка нет, поэтому приходится уж пользоваться чем есть. Конкретно — голосом.       — Бегонова. Иви. Мы можем поговорить?       Марго замирает с грязной салфеткой в руках. Прислушивается к шорохам из-за двери. Она даже почти не дышит. Точно не послышалось. Не могло, она ведь не сошла с ума после того вечера неделю назад. Неделя… долго, оказывается. Не заметила даже — настолько погрузилась в работу и задания для университета, что и из квартиры практически не выходила, разве что на пары и в магазин за продуктами. Всё остальное время девушка проводила за картинами, намереваясь сдать все зачеты на пятёрки, дабы получить бонусы к своей стипендии. Оказывается, столько времени уже прошло… интересно.       Бегонова оказывается насквозь промокшей. До последней нитки, как это говорится. С медных, сильно вьющихся от влаги волос течет вода. Буквально. С одеждой ситуация не лучше. Под девушкой и вовсе уже успела образоваться небольшая лужица дождевой воды. Они встречаются взглядами. И Каменских снова не может прочесть что-либо в глазах Иванны. В принципе вряд ли она смогла бы увидеть там хоть что-то, даже не очень хорошее. Эта девушка для неё всегда была и остаётся закрытой книгой. И она точно не знает, зачем в столь позднее время к ней пришла Иви. Позднее время во всех смыслах. Марго уже ничего от неё не ждёт.       — Я…       — Пойду поставлю чайник, — перебивает младшую Маргарита. Не сейчас. Ей нужно хотя бы пару минут, чтобы собраться с силами и волей. Почему-то вдруг ей становится так страшно, хотя буквально только что ещё было плевать. — А ты иди в ванную, там есть сухие полотенца и фен.       Девушка молится лишь на то, чтобы Иви молчала, не говорила ни слова, вообще никакого звука не издавала. Почему-то Марго кажется, что если опять услышит её голос — сломается, опять разобьется, только уже на более мелкие осколки.       Как бы смешно это ни было, но её молитвы слышат.       Они расходятся по разным комнатам. Иванна послушно уходит в ванную, перед этим оставив куртку на вешалке просыхать, а ботинки поставив под батарею в прихожей. Маргарита заходит на кухню и берёт с плиты чайник из нержавеющей стали и наполняет его водой. Старается не вслушиваться в шорохи за стенкой. Картон. Никакой звукоизоляции что от чужих голосов, что от собственных навязчивых мыслей. Перед глазами всё равно появляются образы Бегоновой. Как она промакивает вьющиеся волосы полотенцем, смотрит на отражение в зеркале своими невозможными серыми глазами, шмыгает носом, пьёт горячий кофе, грея ладони о керамическую чашку. Промокшая с головы до пят, сорвавшаяся чуть ли не с другого конца города к ней — вряд ли просто проходила мимо. От этих мыслей больно, тошно, гадко. Так же больно щемит сердце, когда Марго увидела любимую девушку на пороге своей квартиры. С её великолепных рыжих волос буквально текла вода, ботинки хлюпали в небольшой лужице под ногами… С грустью отмечает, что чувства эти сейчас лишь мешают, лишь распаляют желание завыть волком и разрыдаться от осознания, что Бегонову это всё совершенно не колышет. Не волнует.       — Что меня не волнует?       Маргарита оборачивается на стоящую в дверях Иви. Она вслух это сказала?       — Я, — отвечает ей Каменских и ставит уже полный чайник на плиту. — Я тебя не волную. Да и никогда не волновала, по правде говоря.       Рыжая молчит, вперив взгляд в Марго. Поджимает губы, стискивает в пальцах край толстовки, тянет за него вниз, всё больше сминая в ладони. Она наблюдает за высокой фигуркой девушки, за её резкими, отрывистыми движениями, пока Марго достаёт две кружки, банку с сахаром и маленькую пачку черного чая. И всё это время она не оборачивается к ней, не произносит ни слова, оставляя Иванну в мучительном неведении и ожидании. До чего же знакомая ситуация.       — Две ложки или…       — Прости. — Старшая поворачивается к Бегоновой, не сдерживая удивления. Брови приподняты, от чего на лбу образовались едва заметные складки. Карие глаза неотрывно следят за девушкой напротив. Впрочем, её серые глаза, похожие на грозовые тучи, так же неотрывно следят за собеседницей. Иви делает глубокий вдох. Слова неожиданным огромным потоком льются из неё. — Прости меня, прошу. Я вела себя отвратительно, просто ужасно по отношению к тебе. По отношению к такой замечательной девушке, как ты, которая столько времени терпела меня и мои капризы, психи, моё безразличие и вечный холод. Ты не заслуживала и не заслуживаешь всего этого, а я не заслуживаю такую замечательную девушку, я в принципе не заслуживаю твоей любви, потому что не даю этой же любви в ответ, не умею давать, что, в целом, раньше меня полностью устраивало, но… но теперь нет, поверь. И я не думала играть с тобой, Маргарита, прошу, поверь мне. Мне жаль, правда, мне искренне жаль. У меня будто глаза открылись, осенило меня, просветление какое-то, не знаю, но я поняла, честно. Я так сильно виновата перед тобой и мне… — она делает глубокий вздох, больше не в силах говорить на одном дыхании, — мне перед тобой ужас как стыдно. И я поняла, что не хочу терять тебя. Не хочу терять из-за каких-то своих… психов, бзиков, социопатичных или асоциальных наклонностей — не знаю, что это такое! Но я клянусь тебе — я буду стараться ради этих отношений. Я хочу стараться. Я хочу быть с тобой. Ты очень-очень мне нужна. Прошу тебя, только дай мне шанс. Я обещаю — больше никаких сухих и односложных сообщений, я буду писать первая, я… я буду звать тебя на свидания, я буду учиться проявлять любовь, буду учиться любить тебя, себя, нас.       Марго видит, что следующие слова Иви даются с трудом. Видит это по сведённым к переносице рыжим бровям, по складке между ними, по закушенной нижней губе и немного сморщенному веснушчатому носу.       — Ты не безразлична мне, Маргарита. Ты мне нравишься. Нравишься как человек, как личность… как девушка нравишься. Я больше никогда не буду принимать тебя и эти отношения, как данность, как что-то само собой разумеющееся. Ты только… ты только дай мне шанс, прошу.       — Это самый развёрнутый и полный твой ответ за все восемь месяцев, что мы знакомы, — на выдохе, практически на шепоте лепечет Каменских после продолжительного молчания, которое заставляет обеих девушек изрядно понервничать.       — Если ты позволишь, — выдыхает Иви. Марго всего на мгновение, но всё-таки кажется, что её голос дрогнул, — то в следующие месяцы я напишу тебе целую поэму в качестве ещё более развёрнутого и полного ответа на твой вопрос о моих чувствах к тебе.       — Только не затягивай с этим ответом на неделю, ладно? — девушка тут же осекается и чуть вжимает голову в плечи. — Прости, я не хотела.       — Ничего. Заслужила, понимаю. — Бегонова хочет сказать что-то ещё, возможно, извиниться во второй раз, но ей попросту не дают этого сделать тёплые руки Маргариты. Она прижимает её к себе, обнимает сильно, крепко, будто пытается вжать невысокую девушку в себя. И почему-то этот жест видится младшей слишком печальным, тоскливым и отчаянным. Словно Каменских боится. Чего? Иви на ум приходит несколько версий. Сон. Обман. Игра. И ей действительно стыдно за то, что в её голове с крашеными в рыжий секущимися волосами появляются подобные мысли. Именно поэтому она обнимает Марго, кладёт свои ладони на её спину, сама льнёт к теплому податливому телу. Она постарается. Действительно постарается, будет делать всё возможное, лишь бы не допустить этой же ошибки, что чуть ли не стоила ей, возможно, самого дорогого.       Закипающая вода и свистящий чайник никого из них не волнует.