Подводные камни

Кхм-кхм… Однажды в мире, очень похожем на наш, жил учёный… Единственное, чем он грезил, что по-настоящему любил, так это свою работу. В исследованиях была его жизнь. Потому с возрастом тот начал понимать, что вскоре умрёт. Но, отказываясь мириться с законами природы, в своём бесконечном стремлении, с помощью тёмных сил, он смог открыть путь в другой "слой" Вселенной, дабы обрести там бессмертие. "Слой" мира магии. Мира, где возможно многое… Вот только цена такой вечности слишком уж непомерна… Отказались бы вы от своей мечты в угоду другим? Или иногда жертва одного всё же оправдывает цену жизни всех остальных? Задумывались ли вы когда-либо, сколь долговечен наш мир? Как скоротечна наша жизнь? Люди в ней, отношения, вещи. Надолго ли они? Может, мы одни в целом свете и одиноки по жизни, по природе своей. А может, вокруг нас сотни и сотни миров, о которых никто даже не подозревает. Живут ли там те, кто как две капли воды похожи на нас. Или совершенно иные, непохожие. Добрые или дурные? Так или иначе, как бы кто не недолюбливал серую мораль, а всё делится на оттенки. Но что, если наша планета, этот мир, каким мы привыкли его знать, видеть каждый день, не ограничен лишь этим? Что если всё удивительное в нём, не поддающееся логике, здравому смыслу, не что иное, как результат просачивания из одного мира в другой? Будто наш крохотный шарик в океане галактик, моток ниток, пряжа, и мы тесно переплетены друг с другом слой за слоем. Иногда ткань мироздания истончается, внося в наш мир что-то новое из-под других слоёв. Кто знает, что будет, когда моток кончится. Кончится ли он когда-нибудь, или мир останется таким, каков есть, навсегда. Кто знает, какой из множества слоёв пряжи именно наш. Верхний слой быстрее прочих увидит изменения, его жизнь будет скоротечна. Нижний и самый тёмный в глубине этого клубка будет жить долго. Возможно, до него никогда не доберутся. Но сколь радостным будет его существование? И средний… на хрупкой границе балансирующий меж тем и другим…

***

Пролог. Пробуждение: университет, кот, грибы и...

«Порой для изменений внутренних нужно изменить нечто внешнее. Иногда себя, иногда своё окружение. А иногда и весь мир. Полностью. Целиком.»

Мир рассыпается в прах. Буквально. Будто всё и вся сделано из песка. Всё. От капли росы до великого океана. От зелёного росточка до огромных лесов, обширных степей. Камни и горы, земля целиком. Деревеньки и маленькие селения, города и мегаполисы. Все дома. Будь то старенькая хибара из брёвен или же новенькая стеклобетонная высотка. Всё. Абсолютно. Вплоть до живых организмов. Не спасся никто. Казалось, даже небо не выдерживает ужаса всепоглощающего кошмара… Всё, чего коснулась её рука, было отдано пустоте. В последних сполохах огня, на крыше тающего на глазах мира два силуэта. Две половинки одной судьбы, как две стороны единой монеты. Похожие, но разные. Так близко и так далеко. Одна откололась. Тьма укрывает израненную Землю. — НЕТ! — Раздаётся крик и исчезает.

***

Утро. Почти обед. Ещё пару минут и часы пробьют двенадцать. На улице туманно. Ночью шёл дождь и только несколько часов назад закончил лить. Сквозь серое небо порываются упасть на землю первые лучи скрытого в тени облаков солнца. Но лишь немногие мельком проносятся по лужам, серым черепичным крышам невысоких домов, по ещё не пришедшему в себя после долгой ночи городу. И всё же один такой луч отразился в окне одиноко стоящего зданьица, побуждая его обитателя проснуться, встать с уютной постели. Первые мгновения он был рад этому запоздалому, но оттого не менее радующему глаз лучику пока ещё утреннего солнца. А уже через секунду, разбуженный им, подскочил с кровати, и, тихонько шипя, направился в ванную комнату. Сонно шлëпая босыми ногами по холодному полу, разбуженный ввалился в неё. Несильно осознавая, что делает, открыл первый попавшийся под руку кран… К несчастью или наоборот, на… То оказался кран душевой. Всего за секунду струя ледяной воды, окатившая его с ног до головы, привела сонного бедолагу в чувства. Не ожидая такого поворота событий, тот вскрикнул, поскользнулся, не удержав равновесия, уже в падении схватился за раковину, неудачно изогнувшись, ударился головой об унитаз, затем окончательно рухнул на пол... — М-м… м… Утренний душ мог бы быть и получше… Прокомментировал он сие действие, потирая ноющий от удара затылок. Поднялся, выключил воду. Попытка посмотреть, вся ли одежда намокла, не увенчалась успехом. Отчего-то тело почти не чувствует ничего, кроме холода и дикой усталости. Лишь странная скованность застряла в мышцах, будто бы всё затекло. Делать нечего. Сейчас некогда разбираться, из-за чего так случилось. На дворе первый день нового учебного года. — Надеюсь, у меня есть чистые рубашка и брюки. Устало вздохнул бедолага. Он уже вышел из ванной в поисках нового одеяния, когда нашёл вместо него одинокий кроссовок. Правильнее сказать, споткнулся об него, чуть не вписавшись лбом в стену. — Хоть что-то за утро случилось как нельзя кста!.. Завершить фразу помешал раскатистый звук грома поблизости. Невольно покосившись на окно, он добавил: — Н-да. Вот и нашёл я чистый костюм. Бросив мысли о чистой одежде, ведь всё равно скоро ливень вновь грянет, на ходу обуваясь, он попрыгал к комнате в поисках пары для своей ценной находки. Второй кроссовок, как оказалось, мирно покоясь под слоем пыли, ждал своего часа в уголке под кроватью. Всё там же, рядышком, был обнаружен за лето потерянный галстук вместе со складом носков всех доступных мастей и свежести. Кое-как отряхнув вещи от пыли, обувшись уже окончательно, он нашёл ещё одну незаменимую и дорогую для себя вещь — сумку-мешок. Разумеется, мешок — совершенно не то, что он ожидал взять в качестве сумки для книг, которые должен был получить за сегодня. Однако, опаздывая и на занятия, и на поезд, теперь как-то не так уж и важно, что взять. Главное, в итоге, вообще появиться сегодня в университете, а остальное позже само как-нибудь образуется. Он устало накинул галстук на плечи, в глубине души надеясь: ещё чуть-чуть и тот сам затянется, как необходимо. Чуда не произошло, как ни странно. «Так и не научился завязывать, блин. Зачем я его развязал?» — угрюмо вздохнул он. — «Ай, пофиг», — махнул бедолага рукой, поднял сумку с пола, глянул на злорадно тикающие часы, стоящие на тумбочке возле так и не заправленной кровати. Чертыхнулся да вышел в коридор, даже не проверив содержимое мешка. Там по привычке он задержался у зеркала, и настроение с "неплохо" опустилось до "не слишком-то хорошо". Перед его взором предстал, а вернее, на данный момент будет сказать, предстало. Так как на человека он похож очень и очень смутно. Сильно не выспавшееся, недовольное, со слипшимися глазами, бледным видом, среднего роста, худощавое нечто. Чёрные брюки на нём, как он сам помнит, относительно новые, да до такой степени потрёпанные, что складывается впечатление, будто их без продыху носили, по меньшей мере, несколько десятилетий. Впрочем, сидят они на нём всё ещё как влитые. И лишь только это немного компенсирует их внешний вид. Рубашка же напоминает что-то с чем-то… Мятая, драная местами, застёгнутая мало того, что не на все пуговицы, банально из-за отсутствия половины из них, так те ещё и воткнуты в неподходящие дыры. Также она, конечно же, ещё не высохла после приёма "утреннего душа", а по тому теперь, когда тело уже пообвыклось, и чувствительность начала возвращаться, стала неприятно липнуть к спине. Воротник вовсе отказался ложиться как надо. Даже в загнутом положении его уголочки всё равно торчат строго вверх. Галстук на фоне всего остального показался ему скорей незавязанной в петлю верёвкой, нежели элементом, который должен придавать официальность, строгость внешнему виду. Словом, из всей одежды неплохо в отражении смотрятся только кроссовки. И те лишь оттого, что не грязные, не смятые, и пуговиц на них не имеется, в отличие от бедной рубашки. Как ни странно, именно кроссовки меньше всего остального вписываются в этот далёкий-далёкий образ студента университета таинств. Закончив, наконец, осмотр своего одеяния, мало похожее на человека нечто окинуло своё умопомрачительное отражение взглядом. Настроение совершенно предательски сползло на следующую планку вниз. Ужасно. Сказать, будто он сейчас выглядит, словно: «новоприбывший в морг труп» — означает не сказать ровным счётом ничего. Болезненно белый, совершенно неестественный цвет лица. Впалые щёки. Губы потрескались, приобрели бледно-голубой цвет... Они кажутся отмершими. Только тот факт, что на краешке нижней губы застыла багровая полоска запёкшейся крови, подаёт надежду на то, что это вовсе не так. Болезненно красные яблоки некогда ярких светло-лазурных глаз выглядят страшно. А увенчивают сей художественный "шедевр" два огромных чёрных впалых круга под глазами… Н-да. Надо признать, на его и без того контрастной физиономии они смотрятся весьма ярко. Осмотрев сию идиллию контраста белого, чёрного, красного и бледно-голубого, несчастный прижался лбом к зеркалу. На щеку опустился локон иссиня-чёрных, не расчёсанных и, кажется, давненько не мытых волос. Он закрыл лицо руками: «Вот же… блин», — вновь устало вздохнув, дрогнул. За окном раздался очередной раскат грома. По прошествии гула, вызванного им, нечто залился нервным, переходящим в истерику смехом. — Да-а… — Выдавил он, глядя на себя в зеркало, пока выравнивал дыхание. — Ну чего ты выглядишь как мертвец, а пугаешься какой-то там непогоды. Что ж, если меня не впустят в Веон как студента, можно напроситься в качестве живой… Запнулся он, снова заходясь странным смехом, осознавая степень иронии происходящего: «М-да, живых мертвецов у нас там ещё наверняка не видели». — Пока живой сенсации на сегодняшний день... Доеду ли в таком виде, ещё неизвестно. Глядя на своё отражение, губы его сами собой сложились в неприятную усмешку. Над тем хочется скорее плакать, да сил на слёзы просто не хватает сейчас. Он стянул с одного из крючков на стене первые попавшиеся под руку накидку, шарф. Надел их, накинув капюшон на голову и повязав шарф так, чтоб тот закрывал лицо до переносицы. Выйдя из дома, дверь захлопнулась за его спиной. Спустя минуту после того раздался телефонный звонок, ответить на который было уже некому…

***

День не задался с самого момента его пробуждения. Однако "нечто" надеялся и свято верил: «В такой ситуации хуже быть просто уже не может!». В голове всю дорогу бегущей строкой перечислялись все-все-все его проступки на сегодняшнее утро: проспал поезд, пропустил церемонию перехода на следующий курс, распределение по дополнительным. Разумеется, понятия не имел, какие сегодня занятия, где вообще искать свою группу. А кроме того. И оно же самое страшное! Он ужасно-ужасно опаздывал! А опоздавших без уважительной причины, да ещё в такой важный день, в университете не жалуют! Самое малое, что грозит ему, так это отчитываться перед директором, деканом и всеми профессорами, у которых он сегодня не появился. О прочих наказаниях "нечто" предпочёл не раздумывать вовсе. Раньше, пока собирался, у него не было времени вникать в назойливый, требующий немедленного ответа вопрос: «Что происходило последние месяцы, из-за чего сейчас я пребываю в столь плачевном состоянии?». Но, уже подъезжая к заветной станции, где находится университет, он осознал: «Если его, упаси Мерлин, зададут в слух… Ответить на него не сможет никто». Или, по крайней мере, сам он ответить на вопрос точно не сможет. Этот распроклятый вопрос вцепился в разум, точно клещ. Не покидая "нечто" ни в поезде, ни на перроне, когда уже прибыл. Даже навернувшись с повозки, в которой подъезжал к университету, "нечто" не перестал о нём думать... И, скорее всего, не переставал бы ещё очень долго, если бы ни кабинет, в который он, в общем-то, случайно вломился во время своих скитаний по зданию университета. Что случилось после того, как "нечто" вломился в злосчастный кабинет?.. В котором, кстати-то говоря, как позже выяснилось, зачитывалась лекция его группе… О том он помнил очень и очень смутно. Кажется, в него попало чьё-то заклинание оцепенения. А чего он, собственно, ожидал? Проспал в такой важный день, пропустил все мероприятия, ввалился в кабинет, срывая лекцию, да ещё и при полном параде, будто только с войны, с контрастным "фейерверком" на лице. Ему вообще повезло, что на порог здания пропустили, в таком-то виде, а не выставили сразу за ворота, приняв за оживший труп. Словом, помнил после входа в кабинет "нечто" только то, что, бесцеремонно прервав лекцию, принялся сразу же замаливать все грехи, какие только знал в тот момент. Но, не успев толком начать свою искреннюю исповедь, его грубо прервали заклинанием. А в следующее мгновение он уже лежал на полу, наблюдая над собой чьи-то размытые силуэты и слыша их голоса, как из-под водной толщи. Спустя полминуты, когда в лежащем на полу теле уже-таки опознали студента, его тушку, несильно церемонясь, поволокли из аудитории прочь, при том тихо, но грязно понося тот день, когда эта самая тушка сюда поступила. Волокли его несчастное тельце недолго, мало заботясь о сохранности. "Нечто" несколько раз ударился окаменелыми от заклинания ногами о ступени, пару раз довольно сильно ударился плечом, не вписавшись в поворот. А по достижению своей конечной цели — больничного крыла, — ворот его накидки просто выпустили из рук, из-за чего он, безвольно упав на каменный пол, потерял сознание. — Мерлин всемогущий! — Ойкнула вышедшая на звук медсестра, увидев тело. — Не льстите, сестра, то лишь мистер Роджерс — яркий пример того, как надо проводить лето. — Иронизировал стоящий над ним высокий мужчина в чёрном, лет этак сорока на вид. — Мне пора возвращаться, пока от моей аудитории не осталась разве что горстка пепла. Присмотрите за ним. Женщина, ещё находясь в прострации от увиденного, махнула на кресло. Вернувшись в маленький, ответвлённый от основной комнаты кабинетик, присела на край письменного стола, за которым работала минуту назад. Поправив съехавшие на кончик носа очки, медсестра углубилась в свалившиеся на неё раздумья: «что случилось?», «каким образом?», а главное, «что с ним могло произойти, чтоб довести до такого состояния?». Вопросы, конечно, не озвучены вслух. Впрочем, даже спроси она, мужчина в чёрном и сам не знает ответа. — Несколько минут назад я нашёл его возле своей аудитории без сознания. Надо полагать, обморок. — Без зазрений совести солгал он, вырвав тем самым даму из тяжких дум. Усадил на указанное место Роджерса. — Скоро оклемается. Небрежно опустив тело, он кратко кивнул и вышел, не дожидаясь какого-либо ответа. Только когда дверь бесшумно затворилась за спиной, мужчина в чёрном устремился вглубь длинного коридора, освещаемого лишь отблесками молний. Его шаг быстрый, но мягкий, лёгкий, бесшумный и бескомпромиссный, полный уверенности и грации, красоты. Сейчас мужчина похож на кота, уверенно следующего к своей цели. Кота, по которому невозможно понять, что же он сотворит в следующий миг. Новый отблеск пронесся по тёмному помещению, на мгновения озаряя его стройный силуэт, на мгновение заставляя остановиться беспощадно ускользающее время, заставляя поддаться чарующему сиянию бликов, запаху дождя, звуку угасающего грома, тихому печальному звону капель, бьющихся о стёкла. Чей-то нежданный оклик разрушил созданный секунды назад маленький рай. В него проникла полоса света. В дверях, доселе запертых, появилась чья-то расплывчатая фигура. — Уайт? Услышав до боли знакомый изумлённый голос, мужчина в чёрном резко повернулся к его источнику. — Профессор… Холодно поправил тот стоящего в проёме человека. Собеседник согласно поклонился и, прикрыв дверь за собой, исправился. — День добрый, профессор Уайт. Группа второго курса от моего факультета не у вас, часом? После данного вопроса подозрение Уайта лишь подтвердилось. Он сразу понял, с кем ведёт диалог. Перед ним стоит никто иной, как декан факультета Эгида, профессор Дефенс. Декан Эгиды, в свою очередь, мягко говоря, остался несколько озадачен такой встречей посреди коридора. Обычно его коллега ни на минуту не оставляет аудиторию во время проведения занятий и лекций. — К сожалению, не вся Ваша группа… Отметил Уайт, делая намеренный яркий акцент на слове "ваша". Раздраженно продолжил: — Вы не могли бы контролировать посещаемость Вашего факультета хотя бы на моих занятиях, не говоря уже о важных днях, как, например, сегодняшний. Да уж, всё же Уайт ведёт один из основных, самых важных предметов. И именно сейчас, в группе Дефенса. Оппонент обречённо взглянул в потолок. Конечно же, профессор не может видеть того ввиду отсутствия нормального освещения, но по затянувшемуся молчанию он понял: сказать в своё оправдание декану нечего. — Ваша группа сейчас в аудитории кабинета истории или уже того, что от неё осталось. Но, на Вашем месте, я бы сначала заглянул в больничное крыло. — Думаете, стоит? — В шутку ответил декан. — Несомненно. — С издёвкой отозвался тот, однако развивать тему не стал. — В лазарете находится один из Ваших студентов. Очень надеюсь, впредь недугами студентов Вашего факультета будете заниматься Вы. — Разумеется. На сим Уайт отрывисто поклонился. Дефенс ответил ему равно тем же, хоть такие движения и не в стиле декана. Отвернувшись от собеседника, он собрался уж уходить, когда на мгновение задержался, дабы узнать у Уайта что-то ещё. Когда он обернулся, профессора рядом уже не оказалось. Коллега и не заметил, когда тот ушёл. Впрочем, тот всегда ходил бесшумно, так что для окружающих такие незаметные исчезновения давно стали привычны. Подвешенные к потолку фонари наотрез отказываются пролить хоть каплю света на мрачные коридоры, придавая им тем самым атмосферу холода и враждебности. Та нежная идиллия, что открылась мужчине всего пару минут назад, канула в небытие. Места чарующих взгляд бликов заняли многочисленные тени деревьев, их ветвей. Раскаты грома стали равносильны звукам выстрелов из гномьей пушки. Тихий печальный звон перерос в настойчивый стук. Еле уловимое дыхание дождя оборвалось... В воздухе повис тяжёлый запах грядущей бури. Преодолев ещё пару-тройку длинных коридоров, спустившись на этаж ниже да завернув за очередной угол, Уайт нашёл, кого искал. Навстречу ему идёт крайне увлечённая осмотром сводов и подпорок девушка в длинной чёрной официальной мантии, легко постукивая по каменному полу каблуками. На вид той нельзя дать более двадцати. Грациозно и величественно девушка идёт чётко по одной траектории, оценивающе, словно королева в своём личном дворце, осматривая окружающее пространство перед собой. Уайт встал в паре шагов от неё, намереваясь уж было поклониться, когда, заметив его движения, девушка изящно махнула рукой и остановилась напротив. — Меня всегда утомляли формальности встреч. — Прикрывая глаза, мягко улыбнулась она. — Быть официальным лицом так утомительно, неправда ли? — Директор… — Не успел Уайт досказать то, что следовало после, как его тут же прервали тёплым, радушным, искренним приветствием. — Добрый день, Робин. Вы, верно, по поводу Джерри? Поинтересовалась у него мисс, уже подозревая, каким будет ответ. Профессор согласно кивнул, подтверждая её слова. — Кажется, даже вести о назначении новых министров не разносятся столь быстро, сколь новости о печально известной Эгиде. — Сухо прокомментировал знания директора Уайт. — Профессор Дефенс слишком пренебрежительно относится к своим обязанностям. Неудивительно, что его ученики столь плохо воспитаны. Некоторые имеют наглость опаздывать, врываться в кабинеты без допуска. И это всё не говоря уж о их внешнем виде. Он подаёт дурной пример. Чего ожидать от учеников, если даже их руководство не придерживается устава. Не знаю, что вы нашли в нём, но не следует возлагать на возрождение факультета слишком больших надежд. Уж точно не под руководством подобного человека. Уайт определённо недолюбливает нынешнего декана Эгиды. В принципе, равно как и саму Эгиду. Но, несмотря на слова, в которых ярко выражается неприязнь, голос его остался спокоен и непоколебим. Пусть даже с весомой долей льда. — Что вы. У профессора весьма много положительных черт. Не судите строго. Дефенс давно зарекомендовал себя как великолепный врач и хороший прорицатель. Он крайне заботлив. Думаю, слово «халатность» не про него. Боюсь, вы правы в том, что он очень мягкий человек, и это иногда мешает. Особенно воспитывать характер. И всё же, при всём том, уверяю вас: обвинить в пренебрежении к жизни своих подопечных его нельзя. Директор невольно улыбнулась, глядя на реакцию Уайта. Тот еле заметно вздохнул, ни без усилия сдержавшись, чтобы не закатить глаза. Ведь всё это он слышит далеко не впервые. И, тем не менее, мнение его о Дефенсе даже после стольких повторений ни капельки не переменилось. — Как скажете, директор Рид. Мужчина всё-таки поклонился, подтверждая тем самым свою приверженность решениям мисс, как и ей самой. Пусть и не разделяя её мнения. Девушка же лишь всё так же грациозно и величаво прошла мимо, привлекая его следовать за собой. Продолжать беседу. — Вы желаете лично разобраться с Роджерсом? — Это одна из многих обязанностей. Знать, что происходит, нести за всё, всех и вся ответственность. Уайт поравнялся с ней, ожидая более точного ответа, который прояснил бы назревающий вопрос, да так и не дождался. Мисс определённо не хочет отвечать развёрнуто. — Что вы можете сказать мне по поводу случившегося? Предположения, что произошло, что в данный момент с мальчиком, чем это может обернуться для него, в целом, и конкретно для нас. Всё в этом ключе. На такие вопросы не хочет отвечать уже сам Роб, что стало заметно по затянувшемуся молчанию. Он думает... а в голове между делом крутятся самые разные мысли. Которые приводят его в тихое бешенство. Уайт весьма педантичный человек, отчего такой беспорядочный хаос, пусть даже и лишь в голове, ему крайне неприятен, неприемлем. Спустя пару минут молчания его вырвал из раздумий всё такой же добрый, но теперь ещё и настойчивый голос директора. — Не игнорируй меня. Мне всего лишь интересно твоё мнение. — Моё мнение насчёт личностей, подобных мистеру Роджерсу, неизменно. У меня достаточно не менее важных дел в отпуск, помимо опеки чужих студентов. Особенно тех студентов, которые постоянно суют свой нос куда не следует, при том на каждом шагу что-то громя, встревая во все возможные и допустимые неприятности, подвернувшиеся на пути. У них есть свои проверяющие. — Профессор осёкся, из-за чего девушка краем глаза хищно глянула на него. — Кажется, компания Джерарда Роджерса досаждает вам больше всех остальных. Держите друзей близко, а врагов ещё ближе, Уайт? — Я предпочитаю "держать ближе", как вы выразились, исключительно своих студентов. Исключительно в рамках добычи той или иной информации, которую добываю именно по вашей просьбе. Что же касается этой, с вашего позволения… — Собираясь с моральными силами, сделал глубокий вдох он, подбирая какой-нибудь менее грубый эпитет из приходящих на ум. — компании. Она доставляет неудобства всем, включая саму себя. — Любознательность — не порок. Промурлыкала спутница, и её тон не возымел нужного результата. Холода, как безразличия, в голосе Уайта не убавилось ни на грамм. — Любознательность и нездоровый интерес, чрезмерное любопытство — слишком разные вещи. Я бы скорей применил к данной группе определение «заносчивость», чем «любознательность». Извините, директор Рид. Возможно, раннее я высказался некорректно. Вам могло показаться, что это не так, но уверяю: опека подобных личностей не доставляет мне удовольствия. Оставшуюся часть пути до больничного крыла они почти не общались. Роб более не погружался в мысли, делая вид, будто его вовсе не волнует, что именно привлекло её внимание. Директор же, напротив, была несколько озадачена, даже удивлена такой реакции на её, в общем-то, безобидную шутку. А также тем, что мужчина не счёл нужным высказать своё мнение по поводу происшествия. А ведь он буквально на всё имел своё мнение, которое, как доверенное лицо, никогда не стеснялся высказывать ей. Весь их оставшийся совместный путь мисс старалась сподвигнуть профессора к новому диалогу. Да, на все вопросы, попытки поддержать беседу, мужчина отвечал не более чем парой слов, кивками или короткими фразами. Появилось неуловимое ощущение, будто он избегает её. Только того нельзя понять наверняка: ни по тону голоса, ни по выражению лица, ни по ответам, которые не отличаются особым разнообразием. Уайт не оставил для спутницы ничего, по чему можно было бы догадаться, что он чувствует, о чём думает, какие эмоции сейчас томятся в нём, и отчего те не находят выхода наружу. Эта характерная черта его новой личности, о которой мало кто подозревает, и которую он цепляет на себя всякий раз, контактируя с внешним миром. Черта, характеризующая себя как белый лист. Такой же идеально пропорциональный, безупречно ровный, гладкий, чистый, белый, без малейшего изъяна... Мужчина кажется идеальным. Столь идеальным, что кроме этой напускной идеальности в нём попросту не находится места чему-то ещё. Ведь он пуст. Безразлично ответив на очередной вопрос, мужчина едва заметно дрогнул, когда по коридору пронёсся отблеск молнии, сопровождаемый громким выстрелом грома. Отчего-то у него появилось резкое чувство, будто что-то обхватило, крепко обвило руку. Неожиданно для себя Роб обнаружил, что стоит на месте. Чтобы проверить догадку, он слегка покосился глазами в сторону спутницы. Да, то была именно она. Та остановила его, со странным взглядом всматриваясь, будто изучая лицо своего собеседника. В глазах смотрящей на него заискрились бешеные змейки зелёных молний, а на лице появилась загадочная тень хищной улыбки. Девушка осторожно потянула его за руку к себе, вынуждая приблизиться, наклонить голову. Сделав полшага в её сторону, Уайт понадеялся, что ранее вызванная дрожь не выдаст его беспокойства. — К сожалению, ошиблась… Прошептала мисс, сразу же выпуская руку мужчины из своей крепкой хватки, разворачиваясь обратно. На месте двадцатилетней девушки, коей она казалась ранее, появилась не менее привлекательная женщина лет тридцати с хвостиком, всё в той же официальной чёрной мантии, на спину которой спадают длинные огненно-красные волнистые волосы. — Разыщите Дефенса с Идеафолом. Пусть они вместе с преподавателями младших курсов поднимутся в верхний зал. Остальными я займусь сама… Хм… — Дойдя до поворота, да задумчиво остановившись на углу, она повернулась к всё ещё стоящему на прежнем месте Уайту. — На сегодня все занятия отменяются. Передайте им и… как можно быстрее. Кажется, у нас гости. Отдав приказы, эффектно тряхнув головой, она скрылась за поворотом, откуда не так давно они с Уайтом вышли вдвоём, оставляя профессора в одиночестве обдумать только что услышанное. С её уходом в тёмный коридор проникла странная тишина. Лишь тихое постукивание каблуков вдали подаёт надежду, что всё было не миражом.