Огонёк

— Птенчик мой! — тормоша Разумовского, верещит Птица, как только за Олегом захлопывается входная дверь. — Просыпайся! Серёжа глухо стонет и ёрзает, стараясь впихнуть башку под подушку. Птиц скачет по кровати, пуша перья. — Отстань, чудовище, — стонет Серый, пока настырная хтонь трясёт его за плечи. — Вставай! У нас есть план! — орёт демон. — Судя по твоей отвратительной бодрости в восемь утра, плана у тебя целый мешок, — меланхолично замечает страдающий с похмелья Сергей. — Мы вчера планировали удивлять Волка и разнообразить вашу половую жизнь! — не унимается Птица. — Ну, до того, как ты начал ползать по полу и петь про жёлтую подводную лодку, — обиженно хохлится он. — Ещё до пятого бокала вина ты решил, что вашим отношениям не хватает огня. Давай добавим огоньку, птенчик! — Я решил? Ну-ну! — поджимая колени и натягивая плед по самые уши, бурчит Серый. — Ничего не знаю. Сначала кофе! Кофе, слышишь? А потом можно и огоньку твоего. Наверное, — Разумовский вдруг выныривает из-под пледа и задумчиво рассматривает обгрызанные под корень ногти, невольно сравнивая их с аккуратным маникюром Алтана, и неожиданно для себя отмечает, что идея с огоньком, в общем-то, неплоха. Серёга на автопилоте суёт ноги в тапки, находит свой халат на изголовье и ползёт в кухню, безудержно зевая. За окнами обалденный русский лес и настоящая зимняя сказка. Снег кружится, оседая на еловых лапах. Разумовский щёлкает кнопкой кофеварки и распахивает дверь холодильника. Внутри бутерброды, другие бутерброды, третьи… Тарталетки, салат, салат, салат, что-то из картошки, салат, ещё салат… Серый угрюмо закрывает холодильник, тянет с верхней полки подвесного шкафчика детский подарок и потрошит его, выворачивая содержимое коробки на столешницу. Внутри одинаковые конфеты в радужных плотных фантиках. Он их помнит из детства. В новогодние подарки в приюте таких клали по одной. Олег всегда отдавал Серёже свою. Разумовский сдирает фантик, вгрызается в конфету и наливает себе кофе. — Ролевые игры! — восторженно орёт Птица, бухнув на стол ушастый обруч, хвостатую пробку, какую-то красную тряпку и белый передник. Трюфель застревает под кадыком. Отпитый, но не проглоченный кофе прыскает Птице в морду. — Это. Что? — очень раздельно осведомляется Серёжа, хлопая пушистыми ресницами. — Красная Шапочка! — восторженно верещит хтонь. По мере того, как до Серого доходит, огромные васильковые глаза расширяются до пугающих размеров. — Твой Волк забыл, что он Волк, — ржёт пернатый. — Посмотрите на себя! В кого вы превращаетесь?! Позорище! Вы похожи на старую семейную пару! Ты работаешь сутками, и бухаешь, как скотина! — Я так расслабляюсь! — пытается оправдаться Серёжа, розовея щеками. — Волк готовит на роту голодных срочников, а когда не готовит, смотрит кулинарные ролики на Ютубе! — продолжает демон, напрочь игнорируя его. — В кого вы превращаете себя?! Всё так благостно, чинно… Скучно! — он изображает попытку удавиться несуществующим галстуком. — И это тогда, когда вы могли бы восхитительно трахаться! — Но мы трахаемся! — пытается возразить Серый, но пернатый одаривает его таким насмешливым взглядом, изображая картинный зевок, что Разумовский тут же тушуется, поджимая губу. Серый осторожно берёт пробку двумя пальцами, вертит её, хмурится и отодвигает на край стола, заливаясь краской так, что веснушки становятся незаметны. — Да он в жизни не согласится! — запальчиво заявляет Сергей. — Ты что?! — Но тебе бы хотелось, — мурлычет Птица, утверждая — не спрашивая. Голос его становится ниже и мягче, на дне жёлтых глаз вспыхивают завораживающие огоньки — как ночью в тумане на болотах — и весь он становится как-то соблазнительнее, включая свой демонический шарм. Оглаживает плечи когтистыми пальцами, отирается носом о шею и обнимает Серёжу тёплыми уютными крыльями. — Расскажи мне, чего бы тебе хотелось, — голос пернатого — как мёд. — Я же знаю, что тебе хотелось бы. Это всё скучный нудный Олежек со своими комплексами. Но его же здесь нет сейчас, — демон мурлычет и проводит искрящейся ладонью по столешнице. — Мне ты можешь рассказать, — улыбается он, сверкая клыками и наблюдая, как расширяются глаза Разумовского, когда на столе возникают чулки, красные сапоги на шпильке и тюбик помады. — Только не говори, что вот это всё… — сглатывает, глядя на бархатное кружево чулок Серый, и сжимает пальцы в кулаки, чтобы ненароком их не коснуться. — Они не кусаются, поверь! — нашёптывает рокочуще Птиц. — К тому же, на твоих ногах, птенчик! Ты только представь! Это же восторг! — Я не надену это! — шипит Разумовский, но и с места не двигается, переводя горящий взгляд теперь уже на шикарные ботфорты. Заметив, что по поводу чулок возражения рассеялись, пернатый оживляется: — Наденешь! Ты уже надел, Серёженька! — хмыкает демон, поддевая кончиками пальцев подбородок Серого, и внимательно заглядывает в его штормовые глаза, лыбясь при этом мартовским котярой. — И передник кружевной наденешь! Иначе, что это за Шапочка без передника?! Волк не поверит! А мы хотим, чтобы поверил! — голос Птицы обволакивает патокой, а в его янтарных омутах Разумовский вязнет, как в трясине. — Ты. Ты хочешь! — упрямится Серый, с трудом отводя взгляд от гипнотических глаз пернатого, но тот сдаваться явно не собирается. — Не-а! Мы, Серёженька! И лукошко с клубничной смазкой, и стек, и шёлковую ленту… — Ты с ума сошёл! — перебивает Серый, зарываясь пальцами в рыжей копне волос и пряча смущённый взгляд под упавшей на глаза чёлкой. — Дуй в ванную, птенчик! Олег может заявиться в любую минуту, а у нас ещё масса дел! — игноря вялые протесты Серого, Птичка подхватывает своего подопечного под локоть и, как есть: в ахуе и с совершенно разнузданными мыслями в башке, увлекает за собой. — Ведь тебе нравится! Да! Именно эта картинка, мой хороший! — нагло роясь в мыслях Серёги, пернатый аж визжит от восторга и, бесцеремонно сорвав с него всю одежду, пихает голяком под душ. Намыв Серого до скрипа и завернув в полотенце, Птиц придирчиво оглядывает его мокрые волосы, свисающие тающими сосульками до самых плеч, и острые пики ресниц, под которыми сверкают любопытством огромные пронзительно-голубые глазищи. Вот, сжать бы до писка! Только время не терпит, и задача у пернатого другая. — Ты очарователен, птенчик! Но огонёк выглядит несколько иначе, — рассуждает демон, протягивая Серому чулки. На удивление, тот хоть и пыхтит, поджимая губу, но принимается за дело с неожиданной прытью. Неловко пошатываясь, Серый упорно пытается попасть ногой в чулок, роняет полотенце с тощих бёдер, и только когда демон начинает ржать в голос, сдаётся, беспомощно прикрывая комком кружев голый пах. — Птенчик, милый! — каркающе ржёт демон, падает перед ним на колени и протягивает руку. — Давай помогу, малыш. Серый заливается краской до кончиков ушей, отдаёт кружевной капрон и кое-как прикрывает ладонями пах. Птица действует так, будто чулки носит каждый день, или хотя бы приблизительно знает, как их легче натянуть. Собирает струящуюся тонкую ткань к носку и так легко натягивает на приподнятую ногу Разумовского, что тот даже не понимает, в какой момент бархатное кружево резинки оказывается на бедре. Птица улыбается довольно и смотрит как-то… Так смотрит, что Серёже становится тяжело дышать. И как-то жарко даже. Серый с трудом сглатывает, пока пернатая хтонь натягивает чулок на вторую ногу. Хочется малодушно сбежать! — Какой ты красивый, — довольно тянет Птица, касаясь губами участка голой кожи над резинкой чулка. — Теперь сапоги. Мягкая алая кожа ботфорта плотно облегает голень, подчёркивая её изящный рельеф, и Серый тушуется ещё больше. Ему, несомненно, нравится то, что он видит. Но дело не только в необычном прикиде. Ему нравится видеть пернатого у ног. А тот, прекрасно об этом зная, добавляет огонька, оглаживая жаркими ладонями икры. Прикасается губами к коже через капрон чулок и невыносимо медленно застёгивает чёртову молнию, скашивая на Серого такой одуренно-восторженный взгляд, что его и без того беснующееся сердце бухает куда-то вниз и бьётся там — под ласкающими губами и наглыми пальцами демона. — Ты шикарен, Тряпочка! — бархатно нашёптывает Птиц, зацеловывая полоску голой кожи над кружевом, и Серый плавится, розовея щеками ещё больше. — Но нам нужно добавить несколько штрихов! Здесь, — очерчивая подушечками пальцев губы Серого, манко улыбается демон, — и здесь, — когтистые пальцы скользят по влажным прядям волос. Серёжа сообразить не успевает, в какой момент оказывается на мягком пуфе перед зеркалом, но отвести взгляд от собственного отражения не может. Сглотнув, он накрывает ладонью пальцы Птицы, замершие на его плече, и жадно ловит каждое движение демона. А тот и рад стараться, будто всю свою пернатую жизнь только и мечтал получить карт-бланш на полный доступ к телу Разумовского, и теперь колдует над его образом, выпрямляя рыжие пряди волос в шёлковую, волной струящуюся по белой коже медную гладь. — Вот так. Ты роскошен, птенчик! А теперь немного подведём глаза… — воркует демон, кружа над Серым с кучей каких-то кисточек, баночек, и тот едва дышит, не понимая, почему всё это позволяет окончательно обезумевшей хтони. Но когда Птиц через мгновение отступает на шаг, оставаясь позади Серого, и смотрит в зеркало на результат своих стараний, охуело замирают оба. Это не Серый. Нет! Конечно, это Разумовский! Но тот, из отражения… Он настолько вызывающе красив, что хочется упасть к его ногам тут же, прямо у зеркала. И дело не в ярко очерченных алой помадой губах, не в оттенённых чёрным пронзительно-васильковых глазах, сверкающих из-под веера пушистых ресниц. Серый будто создан для преклонения и восхищения. Хочется ловить каждый его вдох и угадывать каждое желание, хочется целовать руки и кончики пальцев, в надежде сорвать благосклонную улыбку и ласковое разрешающее касание. — Ты ошеломителен, птенчик, — хрипло выдыхает демон, замирая в восхищении. — И, если Олег не поторопится, тобой займусь я. И уже всерьёз, — улыбается пернатый. — Вставай. Серый послушно встаёт, не отводя взгляда от отражения в подсвеченном зеркале, мотает головой, чтобы отогнать наваждение, и ловит пылающий взгляд Птицы. — Олег тебя закопает… — медленно выдыхает Разумовский. — Я бессмертный, — криво усмехается Птиц, сверкнув острым клыком, и щёлкает крышкой от смазки. Серёжа весь напрягается, натягиваясь струной. — Ты что задумал? — голос у него заметно дрожит. — Хочу помочь тебе подготовиться к встрече Серого Волка, — улыбается пернатый, надавливая тёплой ладонью меж лопаток. Не сильно, но Серёжа поддается и всхлипывает, упираясь ладонями в стеклянную полку. — Я сам! — пытается возмутиться он, но Птица поглаживает по позвоночнику, по пояснице, скользит подушечками пальцев ниже. Холодная смазка медленно стекает меж ягодиц, оставляет блестящую скользкую линию на мошонке и вязкими каплями срывается на кафель. — Сам ты только смущаться умеешь, — ласково шепчет Птиц, нависая, оглаживая и оттягивая мошонку, с нажимом чертит подушечками пальцев линию вверх, пряча когти, и, выворачивая кисти, резко глубоко толкается в узкую горячую дырку, ломая сопротивление мышц. Серый вскрикивает, прикусывая губу. Руки дрожат. Выдох застревает в лёгких. Выпрямиться не получается. От влажных шлепков кожи о кожу ведёт. Внутри становится горячо, мокро и много. Серёжа постанывает, силясь сжаться, не отводя взгляда от отражения в зеркале. Глаза у него такие огромные, что за этот взгляд даже стыдно. Птица глухо рокочет, целует плечи, добавляет палец, оттягивая ноющие припухшие края растянутой задницы. Смазка горячими струйками стекает по бёдрам и капает на кафель. Серого трясёт. Колени подгибаются. Перед глазами мутно плывет. По вискам катится пот. На языке остаётся химический сладковатый вкус помады. На зубах — её алый след. Серёга дрожит, задыхаясь и постанывая, подставляясь, мельком успевая подумать, что обрушит полку к чертям. Где-то в спальне его телефон пиликает входящим сообщением. Птиц улыбается, извлекает пальцы и перехватывает Серого поперёк живота. Разумовский думает, что рухнул бы, если бы не крепкая хватка пернатого. — Соберись, прелесть моя, — с улыбкой бархатно воркует на ухо Птица. — Олежа скоро будет здесь, а ты ещё не одет, — целует в плечо, рывком заставляет распрямиться и завязывает белый передник. От соприкосновения гладкой ткани с головкой Серёга вздрагивает. Его вообще трясёт. Скользнув кончиком языка по помаде на губах, Серый всхлипывает, накидывая на голые плечи алый плащ, пытается завернуться в него целиком, но бархат ткани приятно щекочет кожу, Серёжа весь поджимается, роняя такой откровенный стон, что смущается себя ещё больше. — Блядь! Птиц! Я не… Я… — Ты восхитителен, птенчик! Бери лукошко и встречай своего Волка! — низко рокочет Птица, мягко подталкивая Серёжу к двери, а сам устраивается в кресле, закидывая ногу на ногу и предвкушая жаркое шоу. Звонок разрывается, оповещая о приходе Олега, но Серый не сдвигается с места — стоит, загнанно дыша и прикрывая лукошком влажные пятна от смазки на полупрозрачном переднике. И только получив лёгкий пинок под зад от вездесущего демона, Серый делает шаг навстречу как раз в момент, когда Волков открывает дверь ключом. — Охуеть… — сдавленно выдыхает тот, роняя пакет с мандаринами, и судорожно сжимает бутылку шампанского, глядя во все глаза на своего Серёгу. Серому хочется провалиться сквозь землю. Вместе с ботфортами, чулками, лукошком — прямо сейчас, прямо на этом месте. Но Олег так странно голодно смотрит, оставляя бутылку на тумбочке и опускаясь на колени. Так странно, непривычно — снизу вверх, а на дне его тёмных глаз вспыхивают такие завораживающие, давно забытые искры, что Серёжа шумно сглатывает. Становится жарко. Так невыносимо жарко, что Серый распахивает плащ, а после и вовсе тянет ленты, позволяя тяжёлой бархатной ткани осесть мягкими складками у ног. Олег так и сидит на полу, охуело, голодно, как-то совершенно восхищённо глядя на Серёжу. Хочется переступить с ноги на ногу и прикрыть стояк под фартуком ладонями. Стыдно, как же стыдно, бля!.. И всё, чему наставлял пернатый, разом вылетает из вмиг опустевшей башки. Поставить ногу на плечо? Или надавить каблуком на пах? Или… Ч-чёрт! Этот жадный горящий потемневший взгляд, и дыхание — совсем близко — Серый чувствует его кожей. Птиц ёрзает в кресле и вызывающе покашливает, едва сдерживаясь, чтобы не прийти своему Птенчику на помощь, но взгляд Серого вдруг меняется, опасно вспыхивая. А в следующее мгновение Серёжа надавливает подошвой ботфорта Волку на грудь, впиваясь шпилькой, кажется, прямо в сердце, и вздрагивает, когда тот, шумно выдыхая, отирается щекой, оглаживая голень через кожу сапога. Серого накрывает волной жара. Воздух вокруг раскаляется и искрит от напряжения, а тело, кажется, решает начать жить собственной жизнью. И вот, нога уже медленно скользит ниже, останавливаясь на натянувшейся ширинке Олега, а с губ Серёжи слетает властное: — Раздевайся. Сам. Олег плавится, не в силах отвести восхищённого взгляда от совершенно ошеломительного Серого, молча кивает, сглатывая сердцебиение, и, стягивая с себя одежду, отбрасывает на пол. Касается пересохшими губами затянутого в капрон бедра и дуреет. Олег прикрывает глаза, ластясь к ноге и пьянея под ласковыми пальцами Серого, скользящими по затылку. — Вот так, — Серёжа улыбается, как по мнению Олега, немного странно, непривычно, а на дне васильковых глаз вспыхивают восхитительные золотые искорки. — Хороший мальчик, — голос звучит ниже обычного, в нём появляются манкие бархатные нотки. — Какой послушный, покладистый Волк. Надо поощрить тебя за такое послушание, — Серый оглаживает линию челюсти, жёстко перехватывает за подбородок и заставляет Олега запрокинуть голову. — Чего бы ты хотел, м? — он скользит носком сапога по прессу, подошвой — по бедру, и едва ощутимо задевает качнувшийся стояк. Олег вздрагивает под неосторожным касанием, скашивая хмельной дурноватый взгляд снизу вверх, и тонет в пьянящем васильковом омуте. Слова застревают в горле, но они сейчас не нужны. Всё, чего хочет Волк — ближе, больше! Теснее! Голодно сглатывая, он прихватывает зубами собачку и, не отводя взгляда, тянет её вниз, расстёгивая молнию ботфорта. А после, осторожно отставляя сапог, бережно берёт в ладони изящную стопу, прижимаясь к ней губами. Серый едва дышит, зачарованно наблюдая за Олегом. Птиц довольно кряхтит, вжимаясь в кресло и прикрывая пах крылом — от возбуждения буквально искрит воздух. А Волк меж тем освобождает и вторую ногу, осыпая поцелуями каждый сантиметр, только хочется ближе, хочется вдохнуть запах топлёного молока и яблок, а этот капрон… Серый нетерпеливо всхлипывает, цепляет кончиками пальцев подбородок Волка, вынуждая вскинуть голову и заглянуть в глаза, а после, удерживая взглядом, медленно мажет подушечками пальцев по губам, надавливая на нижнюю. Олег с глухим стоном ловит подушечку большого пальца, плотно обжимая губами, забирает в рот и посасывает, очерчивая кончиком языка, неотрывно глядя в темнеющие пьяные глаза Серого. И Волкову до одури нравится, как зрачки постепенно топят искрящиеся радужки, как Серёжа всхлипывает, хватая ртом воздух, как розовеют его щеки… Он такой охуительно красивый, такой потрясающе родной, такой… Олегу хочется слизать эту дурацкую помаду с его губ, взъерошить идеально уложенные волосы, увидеть, как течёт подводка и тушь, оставляя полупрозрачные тёмные полоски на блестящем от испарины, раскрасневшемся лице Серёжи. Волков глухо рыкает, с влажным звуком выпуская палец изо рта, подаётся ближе, цепляя зубами кружевную резинку чулка, тянет вниз, позволяя капрону осесть шелковистыми блестящими складками вокруг щиколотки и, перехватывая под колено, рвёт Серого к себе. Разумовский только пискнуть успевает. Они сносят лукошко и торшер, что-то с грохотом летит на пол. Волков глухо рыкает, всасывая нежную кожу на внутренней стороне бедра, оставляет ещё один наливающийся багрянцем засос и ещё, подминает Серёжу под себя… У Серого кружится голова и сами собой раздвигаются ноги. Он не знает, накрыть ладонью стояк под тканью передника или надавить на макушку Волкова. Паркет обжигает лопатки колким холодом. Олег на контрасте дышит горячо и целует так сладко, почти болезненно, что Серый не может смолчать. Грызёт покрытые помадой губы, стонет и выгибается на сведённых лопатках меж рассыпавшихся мандаринов, пока Волк осыпает засосами бёдра. Что-то идёт не так! Или слишком так, но не по сценарию, так тщательно планируемому Птицей. Потому что Серый плывёт, плавится под натиском своего Волка, краем ускользающего сознания успевая поймать смысл нашёптываний демона. Шало лыбится, в два движения опрокидывая офигевшего от такого расклада Олега на лопатки, подминает под себя, нависая, стискивая запястья под ладонями, сжимая бока коленями, ёрзает, склоняется и вгрызается в пересохшие губы Волкова, слизывая короткий рваный выдох, прикусывая и оттягивая нежную кожу, засасывая, сминая под губами, трахая рот языком. — Серёженька? — рвано выдыхает поплывший Олег, силясь сфокусировать взгляд, но получается у него паршиво. — Молчать, — чеканит Серый, выгибаясь, запуская руку назад, оглаживает стояк Олега по всей длине, зажимает в горсти мошонку и оттягивает. Волк рвано выдыхает, охуело глядя на Серёжу чёрными от расширившихся зрачков глазами. — Будь хорошим мальчиком, не провоцируй меня, — хищно, как-то незнакомо улыбается Серёга, сверкает глазами и склоняется, разжимая хватку, подаваясь вперёд. С глухим стоном вгрызается под линию челюсти, под кадык, под ключицу, оставляя на коже багровеющие засосы, пьянея от солоноватого привкуса крови на губах. Олег тоже пьянеет, но больше от ощущений и эмоций, от такого Серого. Оглаживает его плечи, лопатки, бока и поясницу, сминает ягодицы, рвёт на себя, притираясь стволом к скользкой заднице. Сергей перехватывает запястья, гулко впечатывая кисти в паркет, нависает и сверкает янтарными глазами. Это свечение появляется всего на секунду, но пьяный от возбуждения Волков успевает заметить. — Кто разрешал тебе? — ласково, паточно тянет Сергей, стискивая запястья сильнее. Будто что-то трещит, но боли Олег не чувствует. Возбуждением перекрывает всё. Просто глядя на такого Серёгу, можно кончить. Он потрясающий с взъерошенными волосами и размазанной помадой, в одном чулке, в мокром от смазки фартуке, топорщащемся вокруг стояка, с тёмными пятнами засосов на коже, с этим безумным хищным блеском в глазах — он прекрасен. И Олег тащится от него такого. От него любого. Он безумно любит Серёжу, влюбляясь в него каждый день. Он доверяет ему настолько, насколько не доверяет даже себе. Серёжа знает. Серёжа беззастенчиво этим пользуется, обвивая чулок вокруг шеи Олега, перехватывая, наматывая на кисть шелковистый капрон. Ощутимо тянет, перекатываясь на лопатки, и Олег давится выдохом, подчиняясь, подминая, нависая над Серым, накрывая собой, зацеловывая лицо и шею, плечи, ключицы, рёбра. Серёжа стонет, сгибая ноги в коленях, удавка на шее затягивается сильнее. Олег хрипло пьяно ржёт, прикусывая кожу внизу живота, оставляя ровную полоску темнеющие засосов. Перед глазами на миг темнеет. — Ниже, — всхлипывает Серёжа, выпуская чулок, выгибаясь, ёрзая, постанывая, закидывая ноги на плечи, надавливая на макушку… Олег соскальзывает ниже, с каким-то тихим злорадством сдирает влажный мешающий фартук, отбрасывает прочь, жарко выдыхает и, рефлекторно облизнувшись, берёт в рот, сразу оглаживая ствол губами, пропуская головку в горло, наращивая темп, подхватывая стонущего выгибающегося Серёгу под ягодицы, сминая упругую задницу, заставляя толкаться глубже, задавая дурной темп. Серёжа орёт и выгибается до хруста, скрещивает щиколотки на лопатках, хватает ртом воздух, ёрзая на полу. Разметавшиеся медные локоны липнут к влажным от испарины, усыпанным веснушками плечам. Олег усмехается — вот так — вокруг ствола. Берёт глубже, сминает скользкую от смазки жопу и проникает пальцами внутрь, растягивая горячую мокрую дырку, оттягивая припухшие подрагивающие края. Серый беззвучно орёт, выгибаясь, сжимаясь, дрожа, и кончает, накрывая затылок Олега ладонью. Волков улыбается, медленно сглатывая, оглаживая ствол губами, очерчивая головку языком, выжимая дрожащего, задыхающегося, мокрого Серёгу досуха. Улыбается, выпуская член изо рта, садится на полу и, склоняя голову набок, облизывает Разумовского взглядом. Серый шепчет что-то невнятное сквозь сбитое дыхание, облизывает губы, перепачканные алой помадой, смешно морщит нос, хмурясь, и вдруг неожиданно отчётливо требует: — Поцелуй меня! Поцелуй так, чтобы до головокружения, чтобы с языком и жарко! Чтобы… — Серый запальчиво бубнит что-то ещё, но Олег улыбается. О да! Он поцелует! Вот, прямо сейчас и поцелует, только закинет охуенные ноги этого умопомрачительного рыжика себе на плечи, подтянет поджарую задницу за ягодицы и… Серёга ёрзает, пытаясь уцепиться дрожащими пальцами за паркет, кусает губы, и вдруг распахивает глаза, срываясь на такой порнушный стон, что Волк довольно лыбится, продолжая вести влажную линию языком от мошонки вверх, по расселине. Серый хнычет, выкрикивая какие-то протесты, но отзывчиво подкидывает бёдра навстречу ласке, чем Волк с удовольствием пользуется. Очерчивает влажную, блестящую от смазки дырку языком и прижимается к узкой заднице губами, тепло выдыхая на припухшие мышцы. — Мой Шапочка готовился. Ждал своего Волка, — шепчет Олег, толкаясь и без труда проникая языком внутрь. — Нажрёшься смазки, дурак! — краснея, возмущённо вопит Серый, обвивая ногами спину Олега теснее, что совершенно не вяжется с его словами. Олег довольно мычит, очерчивая горячие гладкие мышцы изнутри, сминает в ладонях ягодицы и урчит, толкаясь языком глубже. Серёжа дрожит и выгибается на лопатках, лупит ладонью по полу, что-то рвано шепчет, вжимая пятки в позвоночник. Когда Волков отстраняется, утирая тыльной стороной ладони смазку с рожи, Серёжа ржёт, пьяно раскидываясь на полу, и глаза его пылают янтарем. — Серый?.. — Олега это немного напрягает. Всего чуть-чуть, всего на какую-то долю секунды. А потом он решает сменить позу, рвёт Разумовского под бёдра, ставит на колени, прогибая в спине, оглаживает вдоль позвоночника, зацеловывает розовеющие линии на коже, лопатки, плечи… — Волче… — голос у Сереги странный — низкий, хриплый, почти незнакомый. Волков списывает это на возбуждение. Хочет списать. Но всего на миг ему кажется, что на паркете появляется тень от огромных крыльев. — Я не это планировал! — каркает Серёжа хрипло. — Стой смирно, — Олег улыбается. Его начинает забавлять эта игра. Он решает проверить. Убедиться. Широко влажно мажет языком по коже на острой лопатке, легко прихватывает зубами, оттягивает, засасывает… Сначала Серёжа глухо стонет. Руки у него дрожат. Он бухается на паркет и орёт, оставляя на досках борозды от длинных чёрных когтей и распахивает широкие, трепещущие антрацитовые крылья, снося к херам бра со стены. Волков ржёт, перехватывает крылья у основания, запуская пальцы в пуховые перья, поглаживая, лаская, и Птица стонет, дрожа, извиваясь, раздирая паркет основательнее. — Волче, Волче, Волк, — хрипит он, содрогаясь. — Ты не Красная Шапочка, — улыбается тот, стискивая крылья сильнее. — Где Серёжа? — Олег! — орёт Серый, растекаясь по полу и дрожа. Крылья и когти исчезают. Пара пушистых чёрных перьев оседает на пол. Волков улыбается, переворачивает Серого на спину, ведёт подушечками линию по влажному от спермы животу, облизывает пальцы и подхватывает Серёгу на руки. — Наигрался? — ласково спрашивает Волк, пока тянет его в постель. — Чья идея была? Серый в его руках дрожит. Пальцы обтянутой капроном ноги поджимаются. На щеках расцветает такой яркий румянец, под которым россыпи веснушек практически не видно. Серёжа что-то пьяно лепечет, обдолбанно улыбается и сверкает на секунду показавшимся клыком. Простыни тихо шуршат под их весом. Олег аккуратно укладывает Серого, бухается рядом и прикрывает глаза. — Разумовский, — глухо ржёт он, — ты пиздец! — Я знаю, — томно мурлычет Серёжа уже привычным знакомым голосом, а затем резко перекатывается, седлает бёдра Волкова и стискивает коленями. — Ты же понимаешь, что мы не закончили? Глаза у Серёги снова пронзительно-голубые, на щеках едва различимый румянец и потёкшая подводка, на подбородке разводы от алой помады, на башке гнездо… Волков смеётся и просто сгребает его в объятия, заставляя согнуться едва не пополам, прижимая грудью к груди. — Серый, угомонись ты уже, ну. Серый не отвечает. Жёстко перехватывает его за подбородок, вгрызается в губы обжигающим, яростным, почти злым каким-то поцелуем, и отчаянно трахает рот языком. Олег отвечает так же горячо и страстно. Выдохи и привкус крови мешаются на губах. — Вечно из-за тебя по пизде идут все наши планы… — стонет Серёжа в губы, ёрзает, елозит. — Скажи спасибо, пернатый, — с улыбкой выдыхает Олег, рвёт его за затылок, вгрызается в губы, со стоном всасывая, прикусывая нижнюю. — Хуй знает, какой на этот раз ебанутый у тебя план. — Тебе понравится, — с хищной улыбкой выдыхает не-Серёжа, выпрямляясь и выгибаясь, запуская руку за спину. Когда горячие пальцы с острыми когтями плотно обжимают ствол, Волков вздрагивает. — Страшно? — улыбается Птица, сверкая глазами и клыками, приподнимаясь на коленях. — Ни в чём на вас положиться нельзя! Всё сам, — тяжело выдыхает он, качая головой, — всё сам! — и, приподнимаясь, направляет член в себя, сразу насаживаясь до упора, до влажного шлепка кожи о кожу. Вздрагивает, вскрикивая, падает на грудь, накрывая Волкова крыльями, и протяжно стонет, ритмично сжимаясь, пульсируя вокруг стояка. — Серёж, — зовёт Олег, обнимая его лицо ладонями, поглаживая по скулам, коротко касаясь губ губами. — Серёженька, — не подмять под себя и не выебать сейчас до бессознанки, втрахивая в матрас — кажется почти невыполнимой миссией. Но Волк спец по невыполнимым миссиям. — Олеж? — голос у Серого хриплый, но знакомый. Крылья исчезают. Глаза синеют на пылающем румянцем лице. Серый ёрзает на стояке Олега, зажмуриваясь и отчаянно краснея, с шумом выдыхает на мешающую чёлку и распахивает глаза, решаясь. Он хочет своего Волка! Не чёртов пернатый, а он сам! И это не Птиц сейчас сидит верхом на Олеге, стискивая бока коленями, и не под его знойные нашёптывания Серый сжимается на стояке, и чуть приподнимается на дрожащих коленях, почти соскальзывая, чтобы снова опуститься до шлепка, замирая и хватая ртом воздух. — Тшш… Потихоньку, мой хороший, — Олег ласково оглаживает бока Серёжи, скользит ладонями вдоль бёдер и успокаивающе поглаживает по пояснице, удерживая Серого под ягодицы от следующего отчаянного рывка. — Тьфу ты! Опять потихоньку… — недовольно ворчит в кресле Птиц, поджимая колени и укрываясь крыльями, но решает больше не встревать, искоса поглядывая на птенчика. Но что-то во взгляде Серёжи меняется, заставляя демона довольно заурчать и вытянуть шею, сощурив янтарный взгляд. Олег и сам охуевает, когда не Птиц — в этом он уверен — а его рыжик, ловко перехватив за запястья, впечатывает обе руки Волкова в изголовье кровати, почти падая на грудь, а после, голодно рыкнув, вгрызается в губы таким требовательным поцелуем, что у Олега поджимаются яйца. Серый жадно вылизывает рот, с каждым новым движениям насаживаясь на стояк Олега до шлепка, стараясь при этом вжаться в его грудь теснее, мазнуть головкой по влажной от испарины, разгоряченной коже. — Ты невероятный! Ты обалденный, Серёженька! — хрипит Волк в поцелуй, подаваясь навстречу. Серый протяжно стонет, сгибаясь над Олегом, нависая, пульсируя и сжимаясь вокруг стояка. Пот, срываясь, горячими каплями разбивается о грудь. Олег, рыкнув, высвобождает руки, сгребая Серёгу в охапку, слизывая солёные горячие бисерины с кожи, оставляя засосы под кадыком и линией челюсти, на шее, на ключицах. Серый вскрикивает и дрожит, выгибаясь, запрокидывая голову, насаживаясь до упора, до шлепка, и снова приподнимается на дрожащих коленях, наращивая темп. Сердцебиение и шумное дыхание мешается, металлическое изголовье жалобно поскрипывающей кровати гулко впечатывается в стену, Серый скулит на пике каждого нового движения, сминая бёдра Олега до проступающих отметин. Кровать рискует развалиться под ними. Птиц обнимает миску с попкорном и хрипло ржёт, запрокидывая голову. — Смелее, птенчик! — орёт он из кресла, швыряя в их сторону пригоршню воздушной кукурузы. — Уууу, сука, заткнись! — воет Серёга, вгрызаясь в губы Волка до солоноватого привкуса крови. Олег обнимает его лицо ладонями, с готовностью отвечая, толкаясь глубже, дурея от того, как Серый дрожит, сжимаясь вокруг стояка. — Он смотрит? — с улыбкой рвано выдыхает Олег. — Постоянно, — Серёжа облизывает губы, силясь глотнуть раскалённого воздуха. — Очаровательный, — улыбается Волк, подхватывая Серёгу под ягодицы, заставляет почти сняться со стояка и резко насаживает до шлепка. — ОлежОлеженькабляещесильнее, — стонет Серый, выгибаясь и дрожа, и Олег подминает его под себя, впечатывая лопатками в простыни, входя под новым углом и не наращивая темп — задавая такой дурной, что надсадно скрипит кровать. Серёжа орёт, вцепляясь во влажные плечи, скользя ладонями по блестящей от испарины спине, выгибается, втирается, прижимает Волкова теснее, впиваясь в губы, постанывая в поцелуй, подмахивая, дрожа и сжимаясь так, что Олега едва не вышвыривает за край. — ПожалуйстапожалуйстаВолче! — скулит Серёжа, прокусывая губу, выгибаясь на сведённых лопатках, и Олег накрывает его стояк ладонью, оглаживая головку. — Кончайте, дети мои! — театрально дирижирует ладонью Птиц, кидая пригоршню попкорна в рот, и счастливо лыбится, когда Олег, подкинув бёдра, замирает, ловя встречное движение Серого. Оба синхронно вздрагивают. Кровать всё-таки трещит. Каркас с гулким грохотом обрушивается на паркет, и этот звук мешается с глухим стоном Олега да звонким криком Серого. Поднимается столб пыли. Птица хрипло, каркающе ржёт в кресле, запрокидывая голову. — Ну, вы дали, конечно! — присвистывает он, пуша перья. Первым очухивается Разумовский. Он, охуело моргая, садится на постели, предварительно спихнув с себя Олега, приглаживает гнездо на башке и озирается по сторонам. Одинокая мандаринка катится от кресла к изножью рухнувшей кровати. Серёжа сглатывает и осторожно тыкает Олега пальцем в лопатку аккурат меж линий татухи. — Олежа, — робко начинает он, ёрзая, — ты живой?.. — Волков молча сгребает его в охапку и притягивает под бок — Серый только пискнуть успевает. — Мне кажется, нам нужна новая кровать… — Утихомирься, — сыто улыбаясь, урчит Волков в рыжую макушку. — Мне кажется, нам нужно гнездо. Спроси у своего квартиранта, вьёт ли его вид гнёзда. — Ещё как вьёт, Олеженька, — воркует Птиц, возникая из воздуха в изголовье как раз так, что Серый с Олегом оказываются удобно устроенными на его бёдрах. — Вот, и свей, значит, — бубнит Волков, проваливаясь в сон. — Ты видишь Птицу?! — пытается возмутиться Серёга, подскакивая на кровати, но Волк ловко сгребает его, прижимая к груди. — Спи, — выдыхает в рыжую макушку Олег, запрокидывает голову и подмигивает Птице. — Тебе приснилось, Серый.