Скажи мне, почему мы должны прощаться?

Пенные лиловые облака наслаивались друг на друга в яркой утренней дымке восходящего солнца, что было готово вот-вот поравняться с жестяной белоснежной птицей, пикирующей в рассветных сумерках. Гул в ушах не давал покоя, детский плач с задних рядов по классике жанра выводил из себя, и мысли, липкие, словно только что облизанный леденец, цеплялись за остатки самообладания. Перелет казался бесконечным даже по меркам вечно путешествующей на разные концы страны девушки. Ощущение складывалось, будто она застряла в самолете на целую неделю, хотя в реальности прошло всего шесть часов, тридцать четыре минуты и восемь секунд. Ночь выдалась ожидаемо бессонной. Грейс хоть и надеялась до последнего, что усталость настигнет ее во время долгой дороги, однако чуда так и не произошло. Все мучительные минуты она проживала с особым пристрастием. Каждый шорох в проходе, каждую светящуюся песчинку где-то там внизу, на земле, каждую вежливую просьбу кого-то из экипажа пристегнуть ремень безопасности. Все через себя пропускала, словно провод — разряды тока, и дергалась также, будто каждая миллисекунда — двести двадцать вольт. И сама себя мучила раздумьями всю дорогу, будто очнувшись от наваждения и дурмана, в котором она садилась в этот самолет, потому что уверенности в том, что она в эту минуту делала, резко поубавилось. Ведь откуда ей было знать, что все это спонтанное путешествие будет не зря, да и Алекса ругала за его небывало воспарявший дух, и за то, что подкинул ей такую опрометчивую идею. Заведомо обреченную на провал. Лететь навстречу к той, что явно дала понять, что все лимиты исчерпаны, карт-бланши потрачены, и терпение лопнуто. Забавно, хоть и уверена, что тебя там не ждут, все равно в душе теплиться надежда на радушный прием. И сердце так щемится каждый раз, когда в памяти ее взгляд всплывает, такой голубой, как океан под брюхом самолета, такой холодный, как горькие девичьи слезы. Такой влюбленный когда-то, как и она сама. Что будет делать, если затея не увенчается успехом, Грейс не представляла, да и не хотела думать, надеясь, что этот исход событий все же убьет ее окончательно и бесповоротно. Сердце замрет и остынет, почернеет, рассыплется в пепел, и боль прекратиться. И лучше бы этому самолету никогда не касаться земли, потому что шансов на хороший финал было мало, а сил переживать очередное потрясение ещё меньше. Был лишь рассвет за толстым стеклом иллюминатора. Яркий, пылающий, предвещающий зной итальянской столицы. И грустный. Напоминающий о том, что девушку в Риме ждет отнюдь не желанный уикенд. Радовало только то, что на одну потерю у Грейс все-таки стало меньше. С Алексом разошлись в аэропорту Нью-Йорка по разные рейсы, оставшись друзьями. И не так, как обычно бывает у пар, что долго состояли в отношениях, нет, они на самом деле расстались, но навсегда остались друг для друга семьей. Она плакала, обнимая его, и умоляла за все простить. А он печально улыбался и успокаивающе гладил ее по спине, приговаривая, чтобы та ни в коем случае не сдавалась, и что он всегда будет рад ей помочь и поддержать. И наверное, о таком мужчине мечтала чуть ли не каждая девушка на всем белом свете, а Грейс была только рада, что все наконец-то закончилось, что они отпустили друг друга, вручив взаимный подарок в красивой обертке под названием «дальнейшая жизнь». А потом регистрация, сверка визы, наскоро оформленной за приличную сумму долларов, паспортный контроль, сдача багажа и таможня. Тусклый свет в дьютифри, пресный кофе без сахара, сотни мыслей в ручной клади и томительное ожидание. И все было бы куда проще и легче, если бы Грейс знала, что на той стороне Атлантики ее все же в тайне, но ждут. И как гром среди ясного неба слова стюардессы на английском с ярко выраженным итальянский акцентом: — Дамы и Господа, наш самолет совершил посадку в аэропорту Рима Фьюмичино, местное время девять пятнадцать, температура воздуха за бортом семнадцать градусов по Цельсию, спасибо, что воспользовались услугами нашей авиакомпании… И звон в ушах, словно милая девушка в узком платье только что зачитала Грейс ее смертный приговор. В полной прострации, уставшая, не спавшая толком несколько суток, дрожащая от напряжения, и сходящая с ума из-за джетлага, американка покинула брюхо аэробуса, окунаясь в сумасшедший ритм итальянского города. Людей в воздушной гавани было столько, что нечем было дышать, и все как один звонко трещали на итальянском, по которому темноволосая даже соскучилась, мечтая из тысячи звучных слов услышать лишь одно скромное. «tesoro» Новая порция формальностей, синий штамп на странице в паспорте отпечатался, кажется, на каждой девичьей клеточке, и бесконечное ожидание своего потертого чемодана уже никак не волновало. Адски хотелось спать и домой, в Калифорнию, лишь потому, что там она знала практически каждый уголок, а в Риме до этого бывала лишь раз, и то, город тогда она толком даже не видела. Не успела насладится каждым его миллиметром после того, как сделала это с Вик. И за массивными вращающимися дверями аэропорта Грейс открылся совершенно новый мир, такой непохожий на тот, к которому девушка привыкла, и оттого живой, необычный, блистающий в оливковых радужках, которые так покраснели, что больно было смотреть. К счастью, до одури нужный ей адрес девушка помнила. Поймала такси, и, кое-как объяснившись с громогласным водителем на английском, уселась в машину, с интересом наблюдая за трафиком на дорогах и за тем, как шофер кричит и сигналит на всех, кто хоть как-то мешает ему петлять по полосам. Архитектура красивая, люди вокруг — еще замечательней, в десять утра уже на ногах, и не скажешь ведь, что на календаре воскресенье. И будь Грейс на их месте, носу бы не высунула из-под мягкого одеяла до полудня. А туристов так много, что в глазах зарябило, и каждый так и норовил выпрыгнуть под колеса, чем вызывал у водителя столько красочных ругательств, сколько уставшая американка не слышала даже от Дамиано. Но в голове было пусто, и так не хотелось всех этих затянувшихся процедур по прибытию в точку назначения, потому что в каждой извилине трубил целый духовой оркестр. Вдруг ее даже на порог не пустят? И лучше бы не пускали, потому что новая порция боли точно станет фатальной для обеих, и никаких сил не останется, будь в этой жизни еще сотни тысяч самых счастливым моментов. Впервые увидеть Колизей из окна такси было тошно до ужаса, потому что его красота и величественность из себя выбивали, и так сейчас было обидно, что она так и не увидела главную итальянскую достопримечательность в октябре, когда Вик обещала провести экскурсию по каждому римскому закоулку и подворотне, будто самый облезлый кирпичик в этом городе был достоянием искусства. А так, вообще-то, оно и было, так что Грейс даже от стыда покраснела. Перед Колизеем, перед этим городом и перед собой. Перед Вик. Столько красок в этом безмятежном городе было, что захотелось их в тюбики для акрила налить, а потом разрисовать огромный холст, и откуда образовался такой порыв было неясно, Грейс ведь никогда не умела рисовать. Но могла бы вмиг научиться, если бы за живописную картину Виктория ее простила. А такси все петляло по перекресткам, унося изнеможенную дорогой американку все дальше из центра, и все ближе в тот тихий спальный район, такой до боли знакомый, ведь за пару ночей в нем стряслось в разы больше, чем за двадцать три с хвостиком года. И вот уже из окна виднеется то самое футбольное поле, где мальчишки с утра пораньше гоняют резиновый мяч и визжат от восторга. А тёплое весеннее солнце лижит им спины, прожигая до кости, невпопад осветляя до слепоты. Серебристый седан притормозил возле арки на указанном адресе, и улыбчивый водитель, сверкая белёсой улыбкой, попрощался с дрожащей от переживаний брюнеткой, что трясущейся рукой передала ему пару евро, и машина умчалась прочь, поднимая облако пыли. Грейс замерла в оцепенении, вцепившись в ручку чемодана до побеления в пальцах, и уставилась в одну точку, не решаясь сделать даже самый маленький шаг. Где-то там, на фасаде огромного дома, она разглядела знакомое окошко, за которым, увы, ничего не было видно. Лишь полупрозрачный тюль, вялый фикус на подоконнике и непроглядная тьма чужого жилища. Виктория наверняка ещё крепко спала после бурного веселья минувшей ночью, и Грейс, не сдержавшись, слегла улыбнулась, представляя любимое заспанное лицо на пороге квартиры. Все же сделала шаг, продвигаясь все ближе к желанной цели, не имея даже самой бледной гарантии на успех. Чемодан неприятно стучал колесиками по брусчатке, вызывая отдачу в каждой извилине женского мозга, а запах цветущей черемухи свербил в носу, доводя до аллергического насморка. Грейс неуверенно остановилась у нужной подъездной двери, и, пару секунд помедлив, уверенно дёрнула ее на себя, подгружаясь в прохладу и сумерки многоквартирного дома. Не для того она пролетела семь тысяч километров, чтобы струсить в самый последний момент. Поездка а лифте показалась мгновением, и как только характерный звон отыграл в ушах, предвестив открытие тяжелых дверей, Грейс в липком ужасе вздрогнула, не представляя, как события разовьются дальше. Но все же покинула лифт, замешкавшись всего на секунду, издали заприметив до боли знакомую серую дверь. Там, за ней, где-то в тихой глуши огромной квартиры спит ее Виктория, и так до безумия верить хотелось, что заспанная итальянка обрадуется такому нежданному визиту. Сердце колотилось как оголтелое, щеки залились алой краской, руки дрожали, как и все тело, и было так страшно заходить ещё дальше, будто от этого зависела ее жалкая жизнь. Но вопреки всем страхам и тревогам, тонкий трясущийся пальчик вжался в кнопку звонка, и где-то за дверью послышалась трель, а вслед за ней тишина. Грейс застыла от страха, не представляя, что ее вообще сейчас может ждать, но спустя пару минут, когда на ее попытку привлечь внимание хозяйки жилища не последовало никакой реакции, она, осмелев, позвонила в квартиру вновь, теперь зажимая пальцем звонок подольше. И ничего, лишь тишина за дверью, и безразличие, будто Грейс превратилась в призрака, и теперь стала для всех невидимкой. — Вик, прошу тебя, открой, это Грейс… — обессилено проскулила американка, прижавшись лбом к холодному покрытию двери, за которой было все также тихо. И ничего, ни ответа, ни привета, и это так до безумия злило, ведь она пролетела через Атлантику чтобы в бесчисленных раз извиниться и попробовать заслужить прощение, а ее игнорируют, не замечают, будто дурочка Грейс Батлер была пустым местом. — Виктория, умоляю, поговори со мной! — не выдержав напряжения и усталости, прокричала брюнетка, громко стукнув в дверь кулаком. — дай мне просто тебя увидеть… Но в ответ очередная тишина, что царапала горло, и плакать и правда хотелось, но слёзы иссохли, иссякли, все вылились прочь за прошлые две недели. И оставалось только взвыть, а потом разорвать своё собственное горло, и все это прекратится, навсегда закрывая исстрадавшиеся оливковые глаза. — Девушка, с вами все в порядке.? — вдруг раздался неуверенный голос на ломанном английском где-то сзади. Грейс резко развернулась, взглядом встречаясь с перепуганной старушкой с льняном халате и дюжиной бигуди в седых волосах, что недоверчиво выглядывала на лестничную площадку из-за двери своего жилища. — Почему вы кричите? Действительно, почему? Потому что с каждой секундой все больше теряет надежду и веру в то, что Виктория вообще существует, и все это сейчас происходит не только в ее голове. — Простите, я не хотела вас тревожить… — виновато промямлила Грейс, шмыгнув носом, и понуро опустила голову, цепляясь пальцами за ручку чемодана. — В той квартире никого нет, не стоит туда ломиться… — с долей осуждения протянула бабуля, высовываясь все больше не лестничную клетку. Грейс испуганно на неё посмотрела, пока в ее животе снова до безумия неприятно заныло чувство тревоги, и острый ком подступил к горлу, не позволяя больше сделать даже самый маленький вдох. — Как это, никого нет…? Там живет моя подруга…. А вот так, Грейс, ты так ее достала, что она на всякий случай переехала, чтобы ты совершенно точно не нашла ее вновь. И ты будешь сама в этом виновата, с позором вернёшься в Америку, навсегда утратив надежду увидеть родные глаза вновь. — Если вы про Викторию, то она ещё неделю назад уехала. — заметив, как оливковые глаза незнакомки напротив наполнятся слезами, ответила старушка. — но, если я не ошибаюсь, она сегодня должна вернуться… Бабушка неуверенно пожала плечами, и Грейс, дрожа, уставилась на неё в надежде, что слова местной жительницы окажутся правдой. В конце концов, отлегло, ведь Виктория никуда не сбежала, просто уехала, мало ли куда, она ведь играет в группе и вечно торчит на гастролях. Американка в облегчении выдохнула, прошептав ещё слышное «спасибо», и бабуля, кивнув, юркнула обратно в свои апартаменты, еле слышно захлопнув дверь. Снова тишина, снова вопросы и непонимание, что делать дальше. Ехать в отель не хотелось, есть — тоже, хотя давно было пора, лишь мучительное желание спать дергало за нейроны, заставляя веки будто под тяжестью бетона опускаться вниз. Но Грейс не могла себе позволить поехать куда-то отдохнуть, не сейчас, когда все ее цели рассыпались в пепел, и в живых осталась лишь одна, что сверкает своей синевой уверенных глаз ярче всех маяков в океане. Грейс потопталась на лестничной клетке, и, предприняв бесполезную попытку вновь дозвониться до Вик, уселась прямо на свой чемодан подле двери в нужную ей квартиру. Прислонилась виском к косяку, и стала ждать, пристально вглядываясь в лестницу, на которой было по-прежнему пусто, как и в эту минуту в уставшей девичьей голове. И всего через десять-пятнадцать минут такого наблюдения, Грейс, все же не сумев совладать с изнеможением, провалилась в измученный сон, плотно сжав покрасневшие веки. Полагаясь только на то, что проснётся она уже вне этого кошмара.

***

Яркое апрельское солнце навязчиво стремилось залить своим светом весь салон такси, прорываясь сквозь салатовую листву на деревьях. Пару часов сна сильно сказались на самочувствии, но, несмотря на это, улыбка с губ не сползала, и мохнатый комочек счастья на коленях и вовсе не позволял упасть духом. Ветерок из приоткрытого окна так приветливо трепал пшеничные волосы, что теперь все казалось не так уж и плохо, как было на самом деле. И с чего им всем взбрело возвращаться домой таким самолетом? Может потому, что Лео снова забронировал билеты на неудачный рейс из-за непонятных причин, или всему виной стал резкий порыв Дамиано побыстрее вернуться в Рим к своей девушке, после того, как та не смогла поехать с ними на неделю в Милан? В любом случае, весь этот «отдых» пошёл под откос ещё с самого начала, когда друзья дали себе твёрдое обещание не баловаться с алкоголем, а в итоге дружненько напились в первый же вечер, и потом ещё два дня страдали от похмелья. И, как не крути, Виктория это любила, хотя, если честно, после такого уикенда им всем был нужен ещё один трёхнедельный отпуск. Но впереди было слишком много дел, концерты, релизы, работа над новым альбомом и приближающийся мировой тур, на который у известной и популярной группы были грандиозные планы. Но для Вик все было как-то не так, она никак не могла сосредоточиться на работе, новый материал не шёл, пальцы то и дело зажимали не те аккорды, и потому она и предложила ребятам съездить на недельку на виллу, чтобы перевести дух после возвращения из Лос-Анджелеса. Ведь спустя всего пару дней они улетели на фестиваль в Польшу, и провели там несколько бессонных суток, и такой резкий переход от каникул к труду всем показался нечеловечески сложным. Но, как ни странно, за всю неделю на любимой вилле Виктория так и не смогла придти в себя, будто тело ее было в деревушке под Миланом, а душа витала непонятно где. Где-то между коротких каштановых прядей, в глубине умопомрачительных оливковых глаз. Про Грейс больше никто не вспоминал. Ни ребята, но сама Вик, будто ее никогда и не было. И может, так было даже проще, ведь итальянка сама с ней порвала, но сердце все равно почему-то болело и не давало спать по ночам. Виктория понимала, что приняла правильное решение, но что-то в душе отчаянно мешало ей жить дальше, и чувства, что неминуемо пылали к темноволосой, не оставляли ее в покое. И пару раз гитаристка даже порывалась ей позвонить, но в последний момент себя отговаривала, понимая, что сделает только хуже. И себе, и ей, ведь пока между ними была такая огромная пропасть из лжи, предательств и тысяч километров, даже пытаться думать о том, чтобы все исправить — было ужасной идеей. Воскресенье уже было в самом разгаре, а у голубоглазой блондинки было полно планов. Навести порядок в квартире, встретиться с Джанис и Гайей, отвезти Дамиано часть его вещей, что он наоставлял у неё дома, и все это, после нескольких часов беспокойного сна на борту самолета. Конечно, Виктория просто ужасно хотела спать, но знала себя как облупленную, и малейшую мысль по приезде домой прилечь отдохнуть отторгала, потому что знала, что в итоге проснётся под вечер в опухшим лицом и раскалывающейся головой. И такси ещё так предательском долго на светофорах стояло, что глаза закрываться стали под тихое сопение Чили на коленях, так что Вик то и дело щипала себя за локоть, чтобы не вырубиться. Но, в конце концов, все молитвы басистки были услышаны, и машина заехала в знакомый район, а всего через пару минут и вовсе остановилась у подъезда, заставляя светловолосую выдохнуть. Так устала от вечной дороги, хотя ее жизнь теперь могла быть только такой, и перспектива провести в родных стенах дома хотя бы один спокойный вечер приятными мыслями отдавала в мозгу. Водитель помог девушке вытащить небольшую сумку из багажника, и Вик, заплатив за поездку, направилась в сторону знакомых дверей, держа на руках собаку и с сумкой наперевес. Зашла в прохладный холл, поздоровалась с соседкой снизу, что, видимо, шла за вечерними покупками, и побрела в сторону лестницы, не желая ждать лифт. Виктория пересекла пару пролетов, и, опомнившись уже на лестнице, ведущей на ее этаж, стала капаться в сумке в поисках ключей, предварительно опустив Чили на землю. Собака сразу же умчалась вперёд по ступенькам, пока ее хозяйка, бранясь, поднималась по лестнице, копошась в багаже. — Да черт тебя дери, куда я их засунула? — процедила сквозь зубы девушка, когда ее слух внезапно разрезал радостный собачий лай. — а, вот они… Она остановилась на последней ступени, и поморщилась, цепляя пальцем связку ключей на дне сумки, пока собачка продолжала истошно лаять. — Чили, фу! Виктория недовольно шикнула, поднимая взгляд на источник шума, и ключи, зажатые в ее ладони, с громким звоном приземлились на кафельный пол. Плечи затряслись, глаза распахнулись, а нижняя челюсть уже, наверное, добралась до земного ядра, и такие противоречивые чувства заплясали в груди, что захотелось себя ударить. И слов подобрать Виктория точно не могла, да и воздуха резко не стало в лёгких, а набрать его — невозможно, потому что тогда она убелиться что картина перед глазами — реальность. Прямо на ее пороге, облокотившись о дверной косяк, сидела на чемодане спящая Грейс, кое-как свернувшись калачиком, пока Чили радостно прыгала вокруг неё и продолжала лаять, что, видимо, никак не тревожило девичий сон. И Виктория вмиг побледнела, когда собака все-таки добилась своего, и, забравшись на колени к крепко уснувшей американке, стала вылизывать ее щеки. Грейс нахмурилась и в полном недоумении разлепила веки, сталкиваясь оливковым взором с миленькой собачьей мордочкой, и болезненно простонала, выпрямляя затёкшую спину. И сначала она даже не поняла, что происходит, пока белая, как стены в подъезде, Вик, пыталась осознать все точно так же, как и брюнетка, но завидев в метре от себя знакомый силуэт, Грейс вскочила на ноги, и тут же застыла на месте, не представляя, что ей делать дальше. Вот и случилось то, чего она так хотела, Виктория стоит перед ней, всего в метре, мрачнее тучи, но стоит, не уходит. Молчит, сдерживаясь, пока пальцы цепляются за ручку поездочной сумки, а на полу у ног валяются ключи от квартиры. А что ей говорить, в миг стало неясно, все заранее заготовленные сомнительные речи улетучились из головы, и теперь там было пусто, ровно также, как и в пространстве перед ними, которое было наполнено лишь звенящей тишиной. — Вик, я… — сиплым голосом прошептала Грейс, потянув в итальянке руку, но та, поалев от подступающих слез, схватила с пола ключи, и, сорвавшись с места, подлетела к двери. Едва не снесла ее, и, со свистом засунув в скважину замок, повернула, отворяя преграду, за которой ее ждала квартира. — Пожалуйста, выслушай меня! — взмылила Грейс, но все произошло так быстро, что она даже понять не успела. Дверь в чужое жилище хлопнула прямо перед ее носом с такой силой, что короткие темные волосы обдало потоком воздуха, и они легко взлетели вверх. Американка пару раз растерянно моргнула, не представляя, что ей делать теперь, и, шмыгнув носом, опустилась обратно на чемодан, прислоняясь спиной к чужой холодной двери. Получила ровно то, на что и рассчитывала. Разве можно было даже думать о том, что есть шанс спасти пепел, остатки которого и то разлетелись по ветру? — Знаешь… — стирая с щеки первую слезу, заговорила Грейс, понимая, что это конец. — ты стала лучшим, что случалось со мной, Виктория, я уже говорила тебе об этом, но мне не сложно повторить ещё раз. Я знаю, что заслужила все это, знаю, что я последняя мразь, что ужасно поступила с тобой, с Алексом, да со всеми! За дверью было тихо, так, будто только что туда никто не залетел, словно фурия, и Грейс, понимающе покачав головой, уронила лицо в ладони, продолжая. — Я бесконечно жалею о том, сколько боли я тебе причинила, и этому никогда не было оправдания. Ты была права, я как маленький ребёнок, которому сложно угодить, который сам не знает, чего хочет… — американка нервно улыбнулась, смахивая с ресниц очередную слезу. — но знаешь, Вик, ради тебя я готова расти и меняться, ты стала делая меня такой огромной мотивацией, да я чертов океан перелетела, зная, что ты не простишь меня, ведь я просто хотела тебя увидеть… По ту сторону двери было все также тихо, и Грейс была полностью уверена, что изливает душу сама себе, даже не допуская мысль о том, что Виктория может ее слушать. А она слушала. Сидела точно также на полу с другой стороны, прислонившись спиной к полотну, и, зажав рот рукой, рыдала, видимо потому что за последние две с половиной недели она не проронила и слезинки. — Ты имеешь право меня ненавидеть, Вик, я правда понимаю. Но хочу сказать тебе одно: это никогда не изменит того, как сильно я тебя люблю. — всхлипывая, протянула Грейс, обессилено роняя руки на колени. — ты показала мне, что такое, настоящая любовь, с тобой я была так счастлива, а без тебя моя жизнь развалилась на куски… Столько месяцев в разлуке, а до этого лет, а до этого всю, мать ее, жизнь, и вот, пожалуйста. Боль и отчаяние в женском сердце лились с ее губ непрекращающимися потоком, потому что она приняла взрослое решение: ее пора отпустить. — Но я уважаю твой выбор, и раз тебе лучше без меня я уйду, честно. — резко посерьёзнев, сказала Грейс, стараясь восстановить дыхание. — только сначала кое-что скажу. Ты тогда утверждала, что мы причиняем друг другу только боль, но я с тобой не согласна! — возмущённо добавила американка, нервно улыбнувшись, и закинула голову назад, сталкиваясь взором с белёсым потолком подъезда. — разве нам было больно, в ту чудесную ночь в Вегасе, когда мы убегали от твоего нового друга? Мы были так счастливы, Вик, и я навсегда запомню этот день… А та первая вечеринка, на которую ты меня позвала, ещё в самом начале, помнишь? Да мы чудь Дамиано не утопили с тобой, мы же идеальная команда! Грейс грустно рассмеялась, обнимая руками колени, и вновь окунулась в воспоминания. Пока Виктория по ту сторону двери внимательно ее слушала, цепляясь пальцами за собственные плечи. — Помнишь, как мы всю ночь проговорили о нашем прошлом, помнишь, как мы строили планы на будущее? Вместе. Я так жалею, что все это упустила… — столько скорби по собственным мечтам в голосе, что выть захотелось, но Грейс не собиралась останавливаться. — Вик, ты помнишь, как мы встретились впервые? И как судьба свела нас снова ещё дважды? Я все ещё считаю, что ты была мне подарком, который я не заслужила… Уверенности поубавилось, и резко нечего стало говорить. Грейс шмыгнула носом, поднимаясь на ноги, и потёрла ладонями красное от слез лицо, мысленно готовясь в их с итальянкой последнему прощанию. — Я люблю тебя, Виктория Де Анджелис, и потому отпускаю тебя. — тихо сказала американка, пару секунд обдувая свои слова. — будь счастлива, у тебя впереди огромная счастливая жизнь, и ты заслуживаешь самого лучшего… — она душераздирающе вздохнула, и, схватив за ручку чемодан, повернулась к двери спиной. — прощай… И в ушах резко загудело от собственной боли, отчего показалось, что щелчок дверного замка стал выстрелом из дробовика, что напрочь снес девичью голову. Она застыла на месте, не до конца веря в то, что она все ещё жива, а потом резко повернулась назад, взмахивая короткими взлохмаченными прядями по воздуху. Дверь медленно отварилась, оставляя небольшую щель, из полутьмы которой появилось знакомое заплаканное лицо, а вслед за ним и весь женский силуэт, неуверенно мнущийся на пороге. Впервые за столько времени синий и оливковые взоры вцепились друг в друга, и они обе будто поняли, потеряют друг друга сейчас — будут жалеть всю оставшуюся жизнь. Виктория дрожала, не в силах пошевелиться, пока в голове набатом били мысли. Снова? Зачем? Почему? Нельзя. Можно, потому что чувства слишком сильные, потому что в прошлый раз она вспылила. Можно, потому что раз она готова ее отпустить, значит дело было далеко не в интрижке. Можно, потому что внезапно поняла, что все эти недели ей было так одиноко без неё, что она скучала, хотела быть в ней в этом глупом уикенде в Милане. Можно, потому что — Я тоже люблю тебя, Грейс… — еле слышно прошептала Вик одними губами, и распахнула дверь чуть шире. — не уходи… Американка в шоке уставилась на неё, не веря своим ушам, и пару секунд хлопала оливковыми глазами, но в конце концов услышанное так ошпарило ее мозг, что девушка тут же бросилась навстречу Виктории, и сразу же упала к ней в объятия, крепко прижав брюнетку к себе. Спустя столько бессмысленных ссор и обид, спустя боль и разочарование, спустя все километры и дни в разлуке, две влюблённые девушки стояли на пороге прохладной квартиры и обнимались, толи плача, толи смеясь. И не было сил, даже мыслей о том, чтобы разорвать эту тонкую нить, что за миг обросла алюминием, потому что теперь они поняли, что их чувства намного сильнее, чем казались все это время. И цеплялись друг за друга, как утопающий за соломинку, не веря в то, что делают, ведь обе были готовы все прекратить, но в последний момент спохватились. Вик нехотя оторвалась от Грейс, что рыдала как девочка, счастливо смеясь, и прислонилась лбом к ее лбу, нежно касаясь бархата кожи на шее. И брюнетка осторожно подалась вперёд, едва касаясь чужих обветренных губ, что робко ответили на ее поцелуй, после чего девушки снова слились в цепких объятиях, не желая больше друг друга отпускать. И через пару минут, будто смакуя все, что теперь у них снова было, Виктория аккуратно взяла Грейс за руку, и, переплетая их пальцы, протянула девушку за собой вглубь квартиры, видимо осознав, что так и стоять на пороге теперь больше не нужно. И большая серая дверь медленно закрылась за их спинами, оставляя прохладный подъезд в одиночестве. И их одиночество за порогом.