Незванный гость.

      — Полиночка, ты точно уверена? — спрашивал восьмидесятилетний старичок, подъезжая к девочке на своей удобной инвалидной коляске, — может ты останешься дома? Холода все-таки, боюсь я за тебя.       — Не переживай, дедуль, все будет хорошо, — она нервно улыбнулась, предавая себе фальшивой уверенности, чтобы дедушка не мучился с этими надоедливыми мыслями о плохом, которое, думал он, настигнет ее, если она сегодня сходит в школу, — мне же все равно не далеко, да и холод я люблю, ты же знаешь.       Дед покачал седой головой и поджал сухие, потрескавшиеся губы, понимая, что Полина уже стоит одетая в теплый, черный плащ, где уже пристегнут чистый и мягкий, сочетавший в себе красивые оттенки серого мех, которые, кажется, смогли бы хорошо переливаться при свете ночной луны. Также темно-синие ботинки, конечно, утеплённые внутри и, как принято, с «тракторной» подошвой, чтобы было удобно стоять и ходить по снегу, не падая или подскальзываясь. Шапка и перчатки были подобраны в светлых тонах, разбавляя всю эту «лесную темноту» чем-то светлым и ярким, выделяющимся, да и просто удобным.       — Ну, я пошла! — схватив свой небольшой рыженький кожаный ранец, модный для того времени, со всеми школьными принадлежностями, Поля обняла дедушку, чуть нагнувшись и поцеловав его в морщинистую щёку, — я скоро, не волнуйся. Папа попозже должен прийти, — поправив свою шапку, она направилась к деревянной двери, взяв ключ.       — Осторожней… — только успел выговорить устало Харитон, как дверь закрылась с противным скрипом, а следом послышался шелест ключа в замочной скважине, — ну, с богом, девочка моя.       Вдыхая свежий морозный воздух, который так приятно колол щеки, скрипачка закатила свои красивые, зеленые глаза, выдыхая клубок пара, — как же хорошо сегодня! Мороз — это то, что надо!       В их семье мороз никто не любил — дед Харитон всегда стремился к теплу, сидя около теплой батареи, накинув сверху себя теплую накидку из шерсти, читая какую-то старую литературу давнего времени. Чаще всего это был Пушкин и Лермонтов, но иногда он мог позволить себе почитать Чехова, смеясь с его сатиры и некоторых шуточек. Любимый рассказ он мог пересказывать часами, под впечатлением махая руками в разные стороны и показывая всю гамму эмоций на своем староватом лице, и чаще всего слушателем была именно Полина — отец часто пропадал на работе, появляясь дома, когда было ужасно темно, а в окнах слышался звук надвигающейся метели. Отец не любил холод, хотя родился зимой, а любимым временем года было лето, такое тёплое и страстное. Он всегда говорил:       — Была бы моя воля, Полинка, я бы остался в этих месяцах на всю жизнь! Красота же!       Но она не разделяла такого стремления к теплу, часто открывая окна в своей просторной комнате, наполненной разными вещами: от миниатюрного телевизора до мягких игрушек, которые скапливались у нее в большую коллекцию. Вообще, коллекционировать — ее любимое дело, а что собирать — вопрос другой. В основном это были вкладыши от жвачек популярной фирмы «Turbo», которыми навязчиво делился Ромка Пятифан, разные машинки фирмы «SIKU», которые часто дарил ей Антон с поводом и без, и фантики от конфет, которые приносил отец.       Хлопая своими длинными ресничками, девушка оглядывалась по сторонам, то и дело наблюдая, не идёт ли за ней Ромка в своей привычной манере, а если шёл, то старалась держаться от него подальше, прибавляя шаг. Почему, спросите вы? Но ответ знала только она сама, выдыхая холодный воздух наружу.       — «Поскорее бы дойти до школы», — лишь проскакивало у нее в голове, обходя сосновый лес стороной — место гиблое и неприятное, темное и очень страшное для всех местных детей, — «и как только Антон ходит через этот страх дремучий?»        И правда, сколько бы она не спрашивала и не замечала, парень всегда говорил:       — Да нормально, иногда неуютно, но я уже привык к такому.       От чего она удивлялась ещё сильнее, восхищаясь его храбростью и уверенностью. Антон сам по себе производил очень приятное впечатление тихого, спокойного мальчика, который просто любил тишину и свою младшую сестрёнку Олю. Поля не раз подмечала, что они чем-то похожи, к примеру формой волос, или, даже цветом! Да, именно цветом: они оба имели светлый блонд, который был виден издалека и переливался от света яркого солнца, то и дело заставлявший ее саму щуриться.       Школа показалась издалека сквозь огромные белые сугробы, от которых у обычного человека рябило бы в глазах и возможно закружилась голова. Это все несомненно обрадовало темноволосую, от чего она напевала себе какие-то песенки под нос. Популярные песни того времени были «Владимирский централ» от Михаила Круга и «Наступает ночь» от группы Мираж. Эти музыканты явно пользовались спросом подростков, да и просто взрослых, которые включали эти песни на больших праздниках и застольях, что застала и Полина.       Большие и железные двери школы оказались незаметно слишком быстро, а после распахнулись ее собственной тоненькой рукой, и Полина оказалась внутри старого здания школы, понимая, что возможно опаздывает на первый урок — историю. Противная теплота коснулась ее, прогоняя приятный холод со щек, заставляя согреваться все тело, от чего она вздрогнула.       — Как же я ненавижу помещения… — пробубнила она, проходя турникет и направляясь к лавочкам и гардеробной.       — Воу-воу-воу, Полинка! Привет!— «только не это» — подумала она, повернувшись лицом к лицу с источником неприятного и прокуренного звука, а точнее, голоса.       — Ну здравствуй, Пятифан, — с ноткой фальши сказала она сквозь зубы, старясь показать доброту и спокойствие, — чего не на уроке?       Доставая свою худощавую руку с выступающими венами из кармана примитивных спортивок, парень зализал прядь своих темных волос, которые так неприятно торчали в разные стороны из-под шапки, — да так, на урок иду сегодня, — он улыбнулся, обнажая свои, вроде, как белые зубы, — а ты че опаздываешь?       — У меня есть ещё шесть минут, — процедила она, отворачиваясь к нему спиной, — иди на урок, Пятифан.       Парень остался стоять на месте, жуя одну из жвачек «Turbo», надувая большой пузырь, а после, лопнув его, сказал:       — Хочешь, сегодня погулять сходим?       — Нет.       — Ну нет так нет. — было видно, как он оскорблен, но репутация не позволяла его опустить голову в грусти, — Антон этот, гандоша полный кста, конченный — спасать положение все-же надо. Сказать то нужно, молчать — удел слабых.       — Помолчи Пятифан, — оскалилась она, — мне неприятно такое слушать. Иди по своим делам, ты мне мешаешь.       — А че так? — он противно улыбнулся, спрашивая, выделяя интонацией слово «так», — втюрилась что-ли?       — «Опасно» — подумал хулиган, осознавая, что только что сказал, — «А если она скажет да?.. То пизда тебе, Пятифан»       Но Полина промолчала, складывая шапку и перчатки в плащ, уходя вещать все это в гардеробную, — «Придурок ты смазливый» — в гневе подумала она, замечая через решетчатые узоры, как идут всезнающие дружки Ромки по коридору.       Звонок как раз кстати прозвенел раньше времени, от чего девушка пулей вылетела из гардеробной, направляясь на нужный этаж, где находился кабинет. Парни посмотрели ей вслед, но лишь взгляд Ромки читался больше, чем остальных: он был наполненный грустью.       — Ромыч, ты чё, на? Харе грустить. — бурятенок хотел подбодрить своего лучшего друга, легонько толкая его в плечо, — не кисни, на! Нашел из-за чего глаза мочить, — он выдохнул.       Роман напрягся, чувствуя приступ гнева к своему другу: он затронул что-то, чего нельзя было затрагивать, то, что скрыто за занавеской его души, не позволяя выходить этому на всеобщее обсуждение, пусть даже и лучшему другу.       — Заткнись, друган. — проворчал грозно тот, покосившись в его сторону, — пока не сказали говорить ты будешь молчать, понял? — Бяша очень испугался таких слов, округлив свои узенькие глазки, а в сердце кольнула грусть — он явно обиделся и затаит эту злую обиду надолго.       А вот Полина уже стояла за дверью, набираясь смелость постучать в нее.       В самом начале урока послышался сильный глухой стук в школьную дверку, а после брошенной фразы учителем «Входите» она открылась.       — Морозова, — учитель недовольно цокнул языком, обводя ее взглядом через очки, — опаздываем? Не узнаю вас в последнее время. В чем проблемы?       — Извините, — виновато тихим голосочком сказала она, но голову вниз не опустила: гордость все-таки берет своё.       — Ладно, заходите побыстрее. Чтобы в следующий раз такого не было, Морозова! Итак, класс, наша тема сегодня: «Петр I и его реформы». Открываем тетради… — музыкантка уже прошла за своё место рядом с Антоном, раскладывая свои школьные принадлежности: белый учебник с большими красными буквами «История России», зелёную, строгую школьную тетрадку с аккуратно подписанным почерком и самый обычный пенал, где хранились ручки да карандаши.       — Я испугался, что ты не придешь, — прошептал Антон, улыбаясь краешком губ, старательно записывая «интересную» лекцию учителя, выводя каждую букву.       — Прости, Антошка, — она тихонько хихикнула, наблюдая за его выражением лица, — не хотела тебя напугать.       — Но получилось же, — продолжил разговор он, тоже немного посмеиваясь.       — Петров! Морозова! — строгий, мужской голос учителя заставил их двоих повернуть голову к нему, затыкаясь, — ещё один звук — вы сами мне пойдете объяснять новую тему!       — Мы так больше не будем — крикнул Белобрысый, извиняясь, — простите.       — Очень на это надеюсь! — Геннадий вздохнул, демонстративно мысленно говоря «за что мне это мучение», а после устало и громко выдохнул, поправляя оправу очков — вернёмся к теме. Петр l…       История — один из самых скучных уроков этого класса, где никто почти не слушает преподавателя, а уж записывать лекции подавно никто не собрался, занимаясь своими делами: рисуют на полях в тетрадке что-то черными ручками, хихикают на последних партах, а те, кто проявлял полное отсутствие внимания, вообще не приходил на уроки. Боком, конечно, это все потом выходило в слова: — Ну пожалуйста, Геннадий Александрович! Ну поставьте троечку, я вам расскажу, обещаю!       На что учитель махал рукой, не желая расстраивать ребенка, подстроивший ему грустную мордашку и искренне слёзные глазки. Но мы то понимаем весь удел хитрости юного создания, от чего весь смысл меняется. Пятифан, Бабурин и Бяша вообщем не ходили на занятия по этому предмету, считая это, как они говорили:       — «Пустое отмывание времени, нам делать чтоль нехер, сами пиздуйте на свою историю, лошки»       И этот урок остался нетронутым хулиганами. На счастье Антона и Полины так точно. Стало так спокойно на душе, чувствовалось радостное чувство безопасности, словно никаких Пятифанов и Бяш не существовало: лишь есть она, Петров и этот урок. Но и он был вынужден когда-то закончиться, оповещая это звонким и противным звонком, «орущим» на всю школу, словно какой-то разозлённый учитель на бедного ученика, не выучившего домашнего задания.       Весь урок Петров проглядел в окно «считая ворон» и явно не слушая преподавателя, который так нудно преподносил материал, что даже хотелось спать — но ему было не до этого. Камень на душе мешал трезво мыслить, всячески вызывая злость на свою младшую сестру, которая сегодня утром сказала очень обидные слова:       — Антон, ты знаешь, что меня любят больше?       — Ну конечно, ты же у нас маленькая, Олечка, — он потрепал ее по голове, искренне улыбаясь, — и я тебя очень люблю!       — А вот я тебя нет! — она хихикнула, продолжая галдеть, — не люблю, не люблю, не люблю!       И сейчас эти слова разжигали огонь злобы и дождь печали, разнося все вихрем в сердце, уничтожая всю ту чистую и искреннюю любовь к младшей сестре. Раньше она так не говорила, пока родители не разбаловали ее своим вниманием, уделяя недостаточное ему. Так их ещё и наглости хватило просить его, итак усталого от школы и ее суеты, от домашней рутины и боли в руках и ногах после физкультуры помочь ей, ссылаясь на:       — Антон, ты же ее старший брат, она младше! Помоги ей, сейчас же!       А что, если он вовсе не хотел помогать? Если помощь также была нужна ему, с теми же уроками и советами? Полина, увидев его в задумчивом состоянии, то и дело о котором говорила полная отстранённость в действиях, забеспокоилась, легонько касаясь своей рукой его плеча через красно-клетчатую рубашку, от чего Петров вздрогнул, резко обернувшись.       — Прости, Антон, не хотела напугать тебя. Что-то случилось?       — А? — он вздрогнул, не ожидая этого прикосновения, — ты что-то спросила?       Морозова не понимала, что с ним?       — «Может, проблемы какие личные, раз не захочет говорить, то пусть, я подожду», — она задумалась, повторяя свой вопрос:       — Что-то случилось?       — Нет. — отрезал он, стараясь улыбнуться, но вышло это настолько хреново, что даже самый тупой чудила поймет — этот парень сейчас врёт.       — Ты не поделишься со мной? — девочка грустно усмехнулась, отводя печальный взгляд своих красивых глаз, — ладно, Антошка, скажешь когда будешь готов, договорились?       Он кивнул, подпирая щеку рукой, пытаясь перевести эту сложную для него тему, на которую он ещё не готов говорить, тактично промолчав, «не время ещё, Полинка»       — Ты сделала Алгебру?       — Конечно, — ответила та, раскрывая тетрадку с идеально сделанным домашним заданием, — сегодня все-все получилось, тема легкотня, — Морозова махнула рукой, — а ты?       — Да-а-а, — протянул хитро тот, выдавая, что ничего не сделал.       — Покажи тетрадку, Петров.