Velvet Moon

      Май 1830. 17 лет назад. Амстердам, королевство Голландия. Королевский Дворец.       Отовсюду слышались праздничные залпы из пушек вдоль Амстела. Во всю на улицах отмечали великое торжество: открытые пивные бары с бесплатными напитками, такие же таверны, переполненные пищей, кишели крестьянами, бродячими музыкантами и мужчинами, испытывающих свою удачу. Во многих местах подавали жареное на огне мясо уток – особое угощение королевы для низших слоёв. Реже встречались заведения, где выдавались «цветные» охлаждённые лимонады: каждый ребёнок мог попробовать экзотическое питье.       День плавно близился к закату, небо покрыла первая краска пурпура, а на улицах зажигались фонари. Народ всё ближе передвигался в сторону королевского дворца, где вскоре на балконе должна была появится монаршая семья, дабы поприветствовать своих верных подданных, так безропотно боготворивших их.       Сам же замок пестрел обилием римской архитектуры – филигранные колонны, белоснежные статуи и ювелирные украшения мраморных цветов. Сложно было назвать дворец, подчеркивающий величие Амстердама, обычной классикой, построенной в золотой век Голландии: внутренняя отделка дворца была полностью мраморной, в то время как внешние стены – из желтого песчаника. В ночное время, благодаря освещенной площади, дворец горел золотом, переливался роскошью в лунном свете. Здание же венчал купол с флюгером в виде морского судна.       На втором этаже расположился длинный балкон, выход на который можно было осуществить из трёх стеклянных дверей. Из центральной, как правило, выходили король с королевой вместе с принцами, из правой – представители семьи монарха, из левой – представители семьи монархини.       Зал внутри переполняли аристократы, прибывшие по особому приглашению монаршей четы: на празднество в честь брата короля, принца Люсьена. Еще не так давно овдовевшего французского принца Наполеон, старший брат, желал видеть парой для своей падчерицы – теперь уже королевы Голландии, жены их младшего брата. Но он, слушая своё сердце, предпочел жениться на вдове Александрине де Блешам, что вызвало неудовольствие императорского брата, заявившего, что он никогда не признает этот брак законным. Теперь же, впав в немилость Наполеона, Люсьен со своей женой и детьми переехали в Голландию, под надежное крыло Ортанс.       Из прибивших ко двору было немало новых лиц и аристократов: одни лишь недавно вступили в законное право наследования, другие – незадолго до настоящего получили титул особым королевским распоряжением. И все они, околдованные грандиозностью двора, жадно рассматривали помещение, наполненное мелодией, что отдавало едва ощутимым эхом.       Троны выглядели в точности, как в Бинненхофе, только еще шире и выше, подчеркивая могущество обладателей. Над ними возвышались статуи, будто колонны, поддерживающие грузное мрамором помещение.       Пять статуй людей-богов были вылеплены в целую архитектурную картину. В центре виднелся мужчина с мечом в правой руке и с золотыми чашами весов в левой, он сидел в ажурном кресле, напоминающий трон, над которым распростерлось сияние света, словно излучалось от нимба мужчины. Слева от него вделанный в стену маленький ангел держал в руках что-то на подобии молний, а второй, выглядывая из-за спины, касался крыльев первого. Сразу под ними не то мужчина, не то женщина – одни кости без человеческой плоти – сидело, опершись рукой на песочные часы, и чего-то задумчиво ждало, подперев подбородок полой кистью.       Справа старый мужчина распластался на полу, будто прятался от кого, или вовсе взбирался на скалу. Строение его ушей было невероятно чудным, если не демоническим – они были длинными, как у козла; на голове же виднелись обмотанные тканью маленькие рога. За ним, у ног меченосца с весами, лежала нагая женщина, чертами лица походящая на мужчину, на голове же вместо волос извивались гремучие змеи–аспиды, спадая до плеч. Самая большая рептилия огибала её руку, коей она оперлась на помост, поднимаясь выше, к локтю. Второй рукой женщина схватилась за голову, ужасаясь в немом крике.       В левой части скульптурной картины на краю над колонной полуобнаженная босая девушка, голову которой покрывала ткань, словно накидка плаща, держала связку рабочих земельных инструментов, обрамленную тросами, а на коленях покоилась большая не то курительная трубка, не то шофар – музыкальный инструмент, сделанный из рога животного. Над девушкой парила влепленная в стену неприкрытая старая женщина-ангел, обхватившая голову руками, вместо ног же развеивался дым, словно она была джином. Возле неё крутилась другая, похожая на ту, прекрасная старуха, пронёсшая сквозь года красоту лица.       Во главе над ними на мраморной балке возвышался хорошо сложенный мужчина с изумительным строением тела, укутанный тканью, что едва ли укрывала его срамные места – могучий Атлант, держащий серо-голубой небесный звёздно-золотистый свод. По обе стороны от него зияли два черных окна, чьи створки выходили в коридор на этаж выше, а через колонны после них – снова, как смоль черные, окна.       Статуи восседали на мраморном помосте, удерживаемом двумя массивными колоннами, отделанные бордовым с отблесками золотых вставок, как и сам выступ. Арка меж двух колон образовывала небольшой купол, ведущий в коридор дворца: путь под этим сводом королевская семья преодолевала к своим посетителям, обходя в центре свои троны. Противоположная же арка была для прибывших, дорога которых пролегала от главных входных дверей дворца. Точно такой же помост венчал «врата гостей»: пять статуй, включая двух животных, грациозно смотрелась на фоне пляшущих с цветами в руках миниатюрных ангелов.       Молодая женщина в центре правицей держала оливковые ветви, другой же – сноп зрелой пшеницы. Королеве, имевшей недостаточно хорошее зрение, чтобы видеть вдаль, всегда казалось, что голову скульптуре женщине-царицы украшала величественная корона, возлагаемая верховным ангелом (или серафимом) над нею.       По правую руку полностью закрытая от солнечного света тканью беременная девушка, поджав ноги, располагалась на мраморной ступени у ног молодой женщины, положив руку на её колено. По левую же от той воительница в римских доспехах, будто принося клятву верности, стала на колено и в пол-оборота повернулась к царице. С двух сторон от центральной статуи возлежали два здоровенных льва.       Сверху располагалась огромная статуя девушки с оливковой ветвью и жезлом с парой змей, а рог изобилия покоился у ног прекрасной нимфы. Над скульптурой красовались отделанные золотом изящные часы. Точно такие же фигура с циферблатом венчали и крышу дворца с башней в центре.       Все мраморные украшения, олицетворявшие человека, по мнению королевы, были лишены души, пусть и взгляды их были человеческими. И только с одной из множества статуй могла сравниться она сама – с той, что приносила клятву верности своей царице, своей матери – Жозефин.       Расстоянием же между помостами, от стены до стены, служил целый зал, вмещавший над головой шесть подвесных ламп, крепленных к потолку, где красовалась огромная, искусно выполненная, картина в стиле Ренессанса. На полу же под ногами изображены огромные полушария Земли, выложенные черным и белым мрамором.       На темных плитах у трона расположили рояль, где собственноручно написанную композицию играет облачённая в бордово-черное траурное платье не первой молодости женщина. Кричащая душа рвалась наружу, выплескивая энергию через клавиши инструмента. Каждый взмах рук окрылял, окутывал духовной связью с наследием бессмертного искусства.       И ни разу руки пианистки, погрузившейся будто в мир иной, волшебный, прекрасный и такой далёкий, не задрожали над клавишами, плавными движениями выводя чудесные нежные звуки. Закрыв глаза, она отдалась и душою, и телом творению: пальцы помнили каждое прикосновение к клавишам, а воспаряющий дух одиноко кружился в вальсе собственных противоречивых чувств.       Присутствующие, как завороженные, слушают творение искусства, перешептываются между собой и восхваляют свою правительницу, музу голландского искусства. У огромного позолоченного зеркала леди тихо хихикает от нашептываний спутника, прикрыв веером довольную улыбку, а двое аристократов скрепляют договор поднятием бокалов и торжественным чоканьем. Тройка молодых девушек выискивают в толпе красавцев – юношей в надежде обрести партнёра, а скорее даже выгодную партию. Пожилой господин пригласил свою супругу на танец и, кружась под звуки рояля в отдалённом углу зала, признался ей в любви, как когда-то в молодости.       Дама в возрасте, достав платок, утирала скатывающиеся слёзы: так сильно пробрала её мелодия, невидимой рукой коснувшись её сердца. Тут же, на вечернем балу, среди толпы мелькала принцесса – консорт, принимая поздравления то от одной, то от другой знатной семьи, при том, не упуская из виду собственных пятерых детей, развлекающихся на одном из мраморных полушарий Земли.       Произведение подходило к концу. Последние прикосновения нежных женских пальцев к клавишам, прощальное затухание мелодии, и зал взорвался бурными аплодисментами и овациями.       – Да здравствует королева! – кричали отовсюду оживлённые дворяне, лорды и леди, поражённые невероятной игрой.       Встав с банкетки, она, излучая грацию, положила руку на сердце в знак искренней признательности, едва заметно поклонилась и раскрыла свои потрясающие, цвета опала, глаза. Восторженные взгляды дворян, полные восхищения, уважения и обожания, вновь напомнили ей: народ любит свою королеву.       Вернувшись на своё законное место, монархиня удобно расположилась на троне, частенько поглядывая на престол своего супруга: они не виделись с того момента, как практически шесть лет назад он оставил её в заточении Шато де Люсьйоль и уехал в Хёйс–тен–Бос вместе со своей любовницей, что за это время приняла статус своего отца, став княгиней. И вот наконец, спустя много лет, он возвращался к ней в семейное гнездо, где они снова смогут начать заново и боль утраты минует, дав шанс на новое счастье.       Устремив взгляд на «Заговор Юлия Цивилиса», что висела прямо над выходом, королева и не заметила, как справа замаячила фигура фрейлины, леди Тур, протискивающейся сквозь толпу полупьяных аристократов. Ортанс поманила её рукой, и та намного ускорила шаг, едва ли не срываясь на бег: на лице виднелась паника и страх, да такой неистовый, что довольно удивило монархиню. Подошедшая склонилась в глубоком почтительном поклоне и незамедлительно приблизилась ближе, та же вопросительно на неё взглянула. Женщина наклонилась к королеве и прошептала:       – Ваше Величество, фаворитка едет сюда с сыном.       Ортанс резко воззрилась на неё. Можно было заметить, как на виске перепуганной леди пульсирует венка, готовая вот-вот разорваться от эмоций хозяйки, по совместительству еще и близкой подруги. Королева впилась ногтями в подлокотники, отвела взгляд и судорожно забегала глазами по полу перед ней. "Эта змея решила испоганить мне праздник своим бастардом, будь она проклята" – молниеносно проскочила мысль монархини, от которой та едва ли не вышла из себя. Последние полдекады лет королева позволяла себе частые срывы на слуг, вспышки гнева, внезапные истерики, беспричинное голодание. Одним словом, извела себя до крайности, но в то же время оставалась такой же красавицей, как и прежде, не считая появившихся морщин, тщательно скрытых слоем пудры, кругов под глазами от бессонниц и посеребрённых золотых волос от пережитых эмоций.       – Немедля приведите мне… – едва ли не задыхаясь, нервно пробормотала королева, хватаясь за подлокотники, в попытках вдохнуть как можно больше воздуха.       Женщина наклонилась чуть ниже и беззвучно прошептала, сглотнув ком в горле, кого именно та желает видеть. Ортанс недобро перевела взгляд на фрейлину. Казалось, еще немного и она снова сорвётся. Но вместо этого она, таким же тихим шепотом, ответила.       – Младшего сына.

***

      Двери покоев монархини открылись, внутрь нерешительно вошёл принц Шарль. Переступив порог комнаты, незамедлительно приказал слугам покинуть комнату, позволив остаться лишь маркизе – тёте.       – Мама, Вы меня звали? – увидев, что королева что-то усердно пишет, поинтересовался. – Вы вновь что-то сочиняете, мадам?       Ортанс повернулась к нему, встала с кресла, отбросив перо, и приблизилась к сыну, зашуршав платьем. Затем и вовсе опустилась на корточки перед ним, смяв ткань одежды.       – Мой милый Шарль, как ты себя чувствуешь? – приложила тыльную сторону ладони к лбу сына. Не прошло и недели, как принц оклемался после продолжительной болезни, которая так мучала его.       – Пока вы в порядке, мадам, я тоже буду в порядке, – искренне ответил он, ослепительно улыбнувшись во все двадцать три зуба. Затем же убрал мамину руку от лба и крепко сжал их в своих маленьких руках.       – Мальчик мой, сюда едет твой... – закусила губу королева, не в состоянии вымолвить слово, – …брат. Но знай, что я не дам ребёнку Камиллы занять место в сердце твоего короля-отца. – клятвенно заверив, она приложила другую руку к его сердцу.       В её глазах появились едва сдерживаемые слезы, что так и норовили скатиться. А следующие свои слова она так и вовсе промолвила срывающимся голосом.       – Я обещаю тебе, мы ещё встретимся, непременно встретимся, помни об этом, мой мальчик.       – Мама, не говорите так, мы всегда будем вместе. – брови принца поползли вверх.       Искреннее недоумение, на которое он только был способен, мгновенно отразилось на его лице. Сердечко орлёнка забилось быстрее, ритмами все больше походившее на воробьиное.       Мальчишка взял мамино лицо в свои ручки и, заметив мокрую дорожку на её щеке, вытер стремительно скатывающуюся слезинку. Сколько Шарль навиделся её, щемящих душу, рыданий, пока она думала, что тот ни о чем не знает: днями и ночами, он был рядом, за дверью её спальни, не в силах помочь своей матери.       – Верно, мой принц. – взяла она в свои ладони руку Шарля, кото-рой тот вытер слезу, и нежно поцеловала её, проронив на неё нежданно вырвавшуюся слезинку.       Ортанс крепко обняла сына, не в силах покинуть его, не в состоянии его отпустить. Невысказанные слова так и застали комом в её горле – «мой мальчик, ты должен выжить». Еще совсем немного и сердце уже в который раз разорвется от нестерпимой боли. Она крепко прижалась к нему, но ей насилу пришлось высвободить сына из своих же объятий и взглянуть на его увлажнившиеся глаза. Верно он понимал, что, возможно, это их последняя встреча.       Королева лишь улыбнулась, подмигнув, и убрала вьющийся локон темных волос с его лица. И принц ответил ей тем же. Женщина что-то вложила в его руки, согнув пальцы сына, чтобы тот не выронил, и позволила ему идти. Мальчик же, ни на секунду не прекращая смотреть на свою мать, учтиво глубоко поклонился ей, затем тёте, бросив полный признательности взгляд, и направился прочь. Маркиза последовала было за Шарлем, но монархиня жестом остановила её. «Ему нужно немного времени» – без слов объяснила королева сестре.       Дверь за принцем закрылась. Прислуга, появившаяся будто из тени, что всегда следовала за монархиней, наставила уши, готовая слушать указания своей госпожи.       – Королева, что прикажете? – в оглушающей тишине покоев про-звучал вопрос девушки.       – Готовьте карету, – спешно вытерла скатившуюся слезу Ортанс и отвела взгляд в сторону, а затем и вовсе грозно прикрикнула, – сейчас же.       Покинул королевские покои Шарль с едва скрываемой печалью. Он раскрыл свои сжатые ладони и взглянул на прощальный подарок матери – золотую брошь, в точности, как у старшего брата: разъярённый лев, грива которого усыпана сапфирами, раскрыл пасть и занёс огромную лапу для удара. Недолго разглядывая, принц спрятал украшение за камзол, в надежное место. На мгновение ему показалось, что из комнаты за спиной донесся женский всхлип и он обернулся, шагнув к двери. Но более звуков не повторялось.       Смотря на закрытую дверь, принц тяжело вздохнул. Он не смог ответить своей матери, не смог причинить ей боль своими словами. Шарль положил руку на холодную дверь, мысленно обратившись к своей королеве – «мама, я обещаю: я вернусь к тебе, брату и тёте. И отомщу всем, из-за кого ты льёшь горькие слёзы».       Последний раз взглянув на дверь материнских покоев, принц убрал руку, отступил назад и развернулся по направлению прочь. Но путь ему внезапно преградила маленькая светловолосая девочка, взявшаяся невесть откуда. Своими большими щенячьими глазами она с интересом разглядывала принца, остановившегося напротив неё. Шарль оглядел её с ног до головы, чем заставил девочку взглянуть на себя: вдруг ненароком испачкалось платье.       Они вновь встретились глазами. Принц потянулся к ней рукой, будто хотел дотронуться. Светловолоска, заметив его движение, в ответ протянула ему руку, а затем, недолго думая сменила на другую, в которой держала завернутый в красивую обертку громадный, едва ли не с её собственную голову, леденец.       Голубоглазка собиралась было что-то сказать, но неожиданно для них обоих из-за угла показалась молодая женщина, которую принц часто видел при дворе. Она следовала по стопам девочки, звав её "Ладжа, Ладжа". Завидев принца, дама тут же склонилась в реверансе.       – Ваше Высочество. – а затем с улыбкой обратилась, по всей видимости, к дочери, поманив её рукой. – Пойдем, Ладжа, Криш ждёт тебя.

***

      Либурн, Франция. 20 июня, 1847 год.       Двери распахнулись, выпуская в коридор умопомрачительный пьянящий запах миндаля с примесью диковинного ириса. Аделаида неторопливо прошла внутрь огромной комнаты, ослепившей её не столь отражаемым светом, сколько роскошью и богатством, что она излучала: воистину зал приёмов самого короля.       Внимание привлек мелькнувший меж мольбертов мужчина. Вопрос так и крутился на языке, но внезапно появившийся ком в горле заставил её крепко сомкнуть губы. Девушка нервно оглянулась на дверь в поисках графа, который должен был подоспеть к тому времени, но ни шагов, ни скрипа двери слышно не было.       Судорожно сглотнув, Адель развернулась к свету в попытках взять себя в руки, как краем глаза заметила стремительно надвигающегося на неё широкоплечего мужчину. И он остановился, увидев её на своём пути. Месье окинул её взглядом, заставив виконтессу опустить глаза в пол, затем же почтительно глубоко присесть в реверансе.       – Кто вы, миледи? – его бархатный голос с едва уловимыми нотками недовольства громом раздался в тишине зала.       Они встретились взглядами: медовый окрас его глаз мгновенно заворожил девушку. Статный, черноволосый, в белоснежном мундире. Мечта многих придворных девушек и молодых вдов. Она и не заметила, как, всё так же в поклоне, непозволительно долго с интересом разглядывала его, пока тот наигранно не прокашлялся.       Мужчина протянул ей руку, девушка вложила в его горячую ладонь свою, ледяную, и выпрямилась. Ком всё еще стоял в горле, не позволяя ей вымолвить собственное имя.       – Друг, ты уже здесь? – на пороге зала замаячил д’Альвар и, заприметив стоящих в центре, поспешил пройти внутрь. – Если вы еще не представились друг другу, то…       – Не стоит. – радо ответил мужчина, затем же повернулся к Аделаиде и едва заметно склонил голову. – Стефан д’Амар, маркиз де Пуатье.       Так вот он, загадочный друг графа. Бессовестно прожигая взглядом смущённую Адель, он требовательно сжал её руку в надежде получить ответ на позабытый вопрос. Не успела она открыть рот, как вперед вышел д’Альвар, разорвав их контакт.       – Эта мадемуазель приехала по моей просьбе, – с долей ухмылки произнёс месье Гвенаэль, обходя девушку стороной.       Он подошёл к другу и наклонился к нему, что-то неспешно нашептывая. Чем дольше говорил граф, тем сильнее хмурился месье, в конце так и вовсе с ненавистью воззрился на Аделаиду, что незамедлительно заставило мурашек пробежаться по спине виконтессы: ледяной взгляд обжег её холодом.       – Думаю, Вы можете приступать, леди д’Армуа, – вновь улыбнулся граф, закончив монолог, оставшийся без ответа друга.

~ Аделаида ~

      «Потрясающе красив, чертовски обаятелен» – постоянно крути-лось у меня в голове. Первое, на что я сразу же обратила внимание – прекрасный цвет глаз, я точно смогу получить такой, смешав коричневый с щепоткой желтого. И белый, для блеска. Взглянув на палитру, со смехом про себя оценила, хватит ли мне краски, чтобы в попытках получить нужный цвет, не израсходовать все свои запасы.       Легонько делая набросок очертания его остро выраженного лица, я едва ли дышала, боялась ненароком не испортить уже имевшуюся черно-белую основу. Я должна признать, внешность довольно привлекательна, и даже больше – он элементарно смазлив личиком. Из-за таких, как он, девушки порой совершают самые глупые ошибки, разрушая всё своё будущее. На мгновение сдвинула брови, думая о том, как этот подлец с легкостью мог затаскивать хорошеньких жертв в свою постель. И сразу тряхнула головой, отгоняя грешные мысли, которые меня заботить не должны.       Линия вправо, линия обратно, вверх и ниже. Чуть закруглив угол нижней челюсти, я снова повернула лицо к нему, немного выглядывая из-за мольберта, удерживая его левой рукой (старая привычка, однако), но маркиза на месте не было. Быстро проведя глазами в его поисках туда-сюда, так и не нашла, по всей видимости, ушедшего мужчину.       Вот же! Не мог предупредить, что уходит? Благо, я запомнила его лицо, по памяти дорисую, пока он не появится вновь. Но что я забыла дорисовать, ведь чего-то не достаёт? Ах да, рогов проказника – чертёнка. Нужно исправиться, они бы ему подошли, заносчивый ты болван.       На мгновение издала что-то вроде смешка, уголки рта слегка поползли вверх. Повернувшись к столику с принадлежностями, я приглушенно вскрикнула, скорее глухо ахнула. Маркиз стоял рядом и рассматривал набросок. Что-то в выражении его лица заставило меня ляпнуть:       – Ваша Светлость, как Вам портрет? – собравшись и утолив испуг, быстро пробормотала я. Как хорошо, что он не умеет читать мысли, ибо в тот же момент от меня и мокрого место не осталось бы.       – Мне не нравится, – холодно, скорее отстраненно, и весьма резко произнес он, перебивая меня, едва ли я успела задать вопрос. В тот же миг отвернулся и от меня (даже не взглянув в мою сторону), и от портрета.       Нахал! Ещё никто так жестоко не отзывался о моей, пусть и незавершенной, работе. Всего тремя словами испоганить и моё творчество, и моё мнение о нём. С рогами ты выглядел бы красивей!       На глаза наворачивались слёзы, но я должна терпеть, пока не закончу. Терпи, Аделаида, эта пытка продлится недолго. Кто сказал, что сложностей не будет. Всё же, зря ты согласилась на это.       – Я могу его как-то исправить? – указала на портрет мужчине, повернувшегося ко мне спиной.       – Прекратите работу, мне не нравится. – вполоборота ответил маркиз, бросив взгляд на меня, от которого вновь пробежали мурашки страха.       Будто тучи сгустились, заполняя свод зала, и дышать стало вовсе нечем. Молчание затянулось, но говорить мне было нечего. Этот напыщенный мужчина, похоже, баснословного мнения о себе. Как же раздражает. Посмотрим, что ты скажешь, если я сделаю вот так.       Тот же час я толкнула высокий узкий столик. Кувшин удачно полетел вниз. Едва уловимая довольная ухмылка мгновенно появилась на моих губах. Шалость удалась – посуда разбита. Я обернулась и в ужасе застыла: вино из кувшина обагрило белоснежный ковёр, наверняка стоящий целое состояние, десятки рабов, душу свободного человека!       Ох нет! Как это убрать!? Нужно срочно спрятать остатки под полами моего платья. Но было поздно: маркиз развернулся на звук тогда же, когда сделала это и я. Сперва мне показалось, он не понял, что только что произошло, но я жутко ошибалась. Его побелевшее лицо приобрело до ужаса враждебный вид, казалось, он вот-вот взорвется от переполнявшей его агрессии. Кажется, я совершила еще одну ошибку, решив из собственной глупой вредности поиграть с ним.       – Прочь отсюда! – громко прорычал он. Маркиз смел с ближайшего стола ранее опустевший кувшин, и тот полетел в стену, разбиваясь вдребезги.       Я попятилась назад, не в силах больше смотреть на разъяренного мужчину. В его глазах горел огонь ненависти, безжалостный, не знающий пощады. Сжатые кулаки, напряженные мускулы лица. Шаг в мою сторону окончательно убедил меня в его нехороших намерениях, и я тот же час бросилась прочь, оставив все свои принадлежности.       Выбежав из комнаты, я столкнулась с каким-то месье.       – Ох, простите! – только и бросила я мужчине, лицо которого не успела рассмотреть. В моих ушах всё ещё звенел грозный голос маркиза со смесью биения моего сердца, быстрого, будто у воробья. Слезы застилали взгляд и я, чуть ли не на ощупь, спустилась по лестнице.