Атцахлин

      Белое веко неба роняло на землю снежные струпья. За сгорбленными крышами пятиэтажек катилась китовая спина склона — серого, как вываренное мясо, — дорога разрезала его на две части венозным жгутом.       Саске, час назад отправив Наруто домой, сел в такси в странном, необъяснимом настроении уехать куда угодно — хоть в аэропорт, — но поехал к себе, и теперь, облокотившись об оконную раму, курил. Подхваченный ветром пепел кружил в воздухе, напоминая крылья мертвых мотыльков. После смерти их прах, казалось, остался тем же, чем был при жизни: тлен, словно пыльца, оживлял пустой, лишенный жизни пейзаж, и, если всмотреться, можно представить, что когда-то кроваво-красные волокна безжалостно разрывали плоть.       Саске с детства всюду виделись мертвецы. Их призраки толпились за окнами, пока в пустую квартиру стекались дневные сумерки, преследовали неотступно. Слушая, как в коридоре соскальзывает снег со сноуборда, как дрожит телефон, терроризируемый уведомлениями — наверняка от Наруто, — Саске вспоминал.       Когда ему было девять, он упал в пруд, оступившись на шатком стареньком пирсе. Первые секунды после падения казалось, что это вода, грозясь поглотить, неумолимо несётся навстречу, а не наоборот. Мутная толща смыкалась над головой, внутри что-то лопалось с пронзительным гулом, в сердце впивалась голодная пасть холода: из-под широких листьев кувшинок, напоминавших вывернутую кожу, сочился кроваво-алый свет; жирные стебли колыхались, как руки утопленников, беспомощно вытянутые к солнцу. Перед тем, как вынырнуть, Саске подумал: так, наверное, выглядит смерть. И не ошибся.       Смерть родителей настигла ровно так же, как падение в воду. В тот день в начале мая Саске задержали в школе — почему-то запомнилось, как болели плечи, оттянутые рюкзаком, как грызла и без того обглоданные до мяса ногти прыщавая одноклассница, как коробочка томатного сока, попавшаяся под ноги на тротуаре по дороге к дому, провалилась в люк — в молчаливо распахнутый, равнодушный, глотающий навсегда живой рот, — и больше ничего не запомнилось.       В памяти качнулись зыбкие тени: синий перелив скорой, белое растерянное и обескровленное лицо Итачи, пол на кухне, который в то утро еще был светлым, а потом стал глянцевым и багрово-красным. Ужас навалился неподъемной глыбой, под ногами возникла топь — грязная вода пролилась в рот, уши, глаза… Саске помнил, как выронил портфель, а потом долго лежал на кровати в снятой братом гостинице, где его болезненно и жестко мутило.       Саске выбросил окурок в окно, раму оставил открытой — пусть проветрится. Во рту появился странный привкус гнили. Между лопаток прошлась липкая дрожь, ребра обожгли спину. Память — паноптикум кошмаров, и Саске знал, где-то там, в самой его сути копится тайная свалка, куда он вышвыривал нераспакованные воспоминания. Родительский дом, проданный Итачи в считанные дни; мост, видимый ночью из окна спальни, поникший и в потеках ржавчины; незнакомые люди без лиц и имен, которые требовали от брата огромные деньги; недели, дни — бесконечно много дней скитаний по дешевым отелям, когда нечего было есть, пока Итачи неожиданно не достал новое жилье — квартиру, неприлично дорогую по меркам их прошлой жизни.       Все это — судорога бесконечно сменяющих друг друга кадров, толпящихся на обратной стороне памяти, — не смогло упрятать от Саске главного.       …Отец при жизни отмывал деньги, но кому-то задолжал. Когда их с матерью застрелили в собственном доме, весь нал изъяли — а то, что удалось скрыть, Итачи быстро превратил в бетонные коробки размером в пару сотен квадратных метров в нескольких элитных новостройках.       На вопросы, откуда деньги, Итачи никогда не отвечал прямо.       — Ты еще маленький и глупый. Вырастешь — поймешь, — посмеивался он, совершенно не осознавая, что в тот прохладный майский день Саске вырос на много-много лет.       Это раздражало. Вымораживало. По туманным телефонным разговорам, мутным счетам, открытым в других странах, деньгам, которые бесконечно куда-то текли и кем-то выводились, стало ясно — Итачи занялся тем же, чем и отец.       Тот отрезок жизни отпечатался в памяти Саске вывернутым наизнанку, чем-то похожим на изломанный циферблат часов: время текло в нем наискось и вбок, огромные, вырванные с мясом стрелки застыли намертво. Если раньше Саске видел смутную, но интуитивно понятную границу между детством и не-детством, то вскоре осознал: решать, когда ему становиться взрослым, больше некому. Значит, этим «кем-то» будет он.       Новое знание перевернуло жизнь: циферблат, пустой и бесполезный, отвернулся к прошлому; пронеслись мимо смененные одна за другой школы, унося с собой равнодушные лица учителей и одноклассников, чьих имен Саске не помнил; следом тянулись квартиры случайных знакомых, вместе с ними — бутылки с недопитым дешевым алкоголем, ощетинившиеся окурками пепельницы; подпольные ночные клубы, гей-притоны, замаскированные под массажные салоны, с мутными, известными только постояльцам услугами — тоже потянулись мимо; бесконечный поток лиц — однодневные связи, мальчики, девочки, но предпочтительнее мальчики — протекал кокаиновой полубредовой дымкой, забирая с собой ватную слабость в мышцах, головокружение, синтетическую горечь на языке, жизнь, которую Саске себе не загадывал, но строил планомерно и методично, старательно следя, чтобы в ней не нашлось места ни единой случайности, способной принести малейшую боль.       Иногда дни сплетались в одну непрерывную линию: над головой замыкалась взбухшая чернотой и беззвучием пустота, Саске, падая навзничь, плыл в ней мертвым телом, опускаясь на самое дно.       И тогда появлялся Итачи.       …Саске не сразу признал, что ненавидит брата. Еще позже смог осознать, за что. Маленькие предательства громоздились одно на другое, одно на другое, пока не выросли в чудовищных размеров гору — весь Итачи, весь, состоял из прошлого, столкнуться с которым Саске тщательно избегал: из одиночества, где сам Саске — обожженный равнодушием матери нелюбимый сын отца, жертва неверных родительских решений, сирота, вынужденный тосковать и одновременно презирать их; из пособничества косвенным убийцам родителей; из денежных махинаций, к которым Саске не хотел иметь никакого отношения.       — Убили их, тебя тоже убьют, — отвечал Саске на очередное: «Вернись домой». — Отъебись. Я еще пожить хочу.       Сакура, легкомысленная дурочка из медицинского колледжа, со своей идиотской историей про беременность, пришлась очень вовремя. Саске сразу понял, она лжет, но не смог не воспользоваться до наивности простым шансом выстроить будущее, где никакому прошлому не останется места. Итачи поверил — или сделал вид, что поверил, — отписал две квартиры в разных городах и больше в его жизни не появлялся.       Так в жизни Саске возникла свобода — много свободы. Безответно влюбленная Сакура, ради которой не нужно стараться — избавиться бы, да она все равно не уйдет сама… Сай, благодарно подставляющий то зад, то рот — малодушная улыбочка, липовое дружелюбие, вот и все, что в нем было, кроме преданной любви к легким бабкам. Сноубординг — блажь, конечно, но когда-то в детстве хотелось, и адреналиновая зависимость убивает не так быстро и погано, как наркота и бухло.       Простуженный день сползал за крыши. Саске затушил окурок и сунул руку в карман, раненный навылет короткой паникой, что докурил пачку. В сигаретах теперь заключалось слишком много: неполные месяцы жизни и возможность развеять скуку, вытолкнуть дымом из головы опасные идеи.       Пачка оказалась на месте. Саске заглянул внутрь: семь штук. Негусто. Бросить бы…       Тоскливая тишина растекалась по комнатам — герметичная, как туго натянутая полиэтиленовая пленка. Нудно и хлопотливо гудел холодильник. На стене ожил цифровой дисплей часов, никелевый блеск экрана разбивали бледные цифры. Саске долго смотрел на время, слепо наблюдая, как деления падают, сменяя друг друга, и прикидывал, чем заняться до ночи. Спать — рано, телевизор сейчас смотрят разве что поехавшие крышей, на бесконечных коротких роликах, заполонивших соцсети, невозможно сосредоточиться.       По спине вновь пробежал липкий лихорадочный озноб. Саске поежился. Присел на диван, закрыл глаза… Сквозь веки туманно-красным пролился закат; плавно заскользили друг за другом темные линии — тень занавесок, тронутых ветром, — следом под веки заползли светлые мельтешащие пятна, постепенно выстраиваясь в знакомое лицо — невыносимо счастливое и веселое.       Судорожно вздрогнув, Саске перевел мысли в другое русло. Затаившаяся под ребрами слабость, странно беспокойная, будто скрутившаяся в клубок, жившая сама по себе, отдельно, стала медленно расти, оформляться во что-то большое, непоправимое, лениво ползти наружу…       В горле пересохло. Саске тронул взмокший горячий лоб. Снова заколотило, между лопатками потянуло зябким холодком… Выматерился, припомнив, что стараниями Наруто и своими собственными он нехило вывалялся в снегу. Только слечь не хватало.       Пришлось подниматься — осторожно, экономя движения, едва шевеля ватными ногами, — и идти, будто по илистому дну, искать спортивную сумку, которую так толком и не разобрал с приезда на Атцахлин.       — Вот блять, — вырвалось тихо, когда вспомнил, что весь больничный скарб возила с собой Сакура.       Идти в аптеку? Написать Наруто? Пара емких фраз, и наивный придурок тут же примчится, шелестя пакетами со всевозможными порошками и таблетками — и, может, тогда бесполезными разговорами об общении или еще о какой-то там хрени, которая взбредет ему в пустую голову, не обойдется.       Саске прикинул шансы. Взял телефон, задумчиво повертел его в руках.       Это даже не влечение, так — маленькая прихоть, чушь, пшик, полная дурь, случайно вставшая поперек жизни. Смутно пытаясь разобраться в мотивах, Саске ощущал лишь одно: сейчас им управляют зачатки того, что когда-то было цельным, а теперь оно, изуродованное, полудикое, руководствуется единственной логикой: сделаю это, потому что могу.       Мне все можно.       Слабый всегда проигрывает, а тот, кто влюбился первым — проиграл тем более.       По комнате лениво разлился прощальный закатный свет, обласкал спинку спящего дивана, просочился сквозь тюль, — и разверстый за домами зоб морской пади втянул его в себя медленно и жадно.       Виски тут же обжог ослепительный выстрел головной боли, суставы заломило, словно их пропускали через мясорубку. Поспать, что ли…       Саске потер слезящиеся глаза и отложил телефон.

***

      Серые стены приближались и снова отступали, приближались и снова отступали, пульсировали в такт горячему биению крови. Сквозь веки пробивалась тусклая полоска света — окна соседних домов или телефон?.. Лихорадочный сон обрывался, выталкивая Саске в липкую темноту комнаты, и засасывал обратно.       Случается же: просыпаешься и видишь нечто, что сначала принимаешь за действительность, но на самом деле никакого пробуждения не было, и то, что вокруг — очередной слой сна. Скользишь между ними со слоя на слой, но вынырнуть на поверхность не можешь. Принимаешь следующий слой за реальность, веришь в него и видишь, как битое стекло снега налипает на куртку, режет кожу, вокруг — метельно, серо и ничего не видно, — оттягивает руки вес чужого тела, пока не понимаешь, что оно твое собственное, а вместо тебя призрак, тающий в воздухе. Хочешь спросить: ты как сюда попал, Наруто? — но голос застревает в горле. Холод опутывает плечи, дневной сумрак плывет, но что-то происходит — сущая мелочь, деталь, выбивающаяся из общей картины, — и вновь реальность расслаивается. Понимаешь: это все еще сон. И снова: серые стены надвигаются и убегают, надвигаются и убегают, но сознание уже не видит разницы. Задаешься вопросом: где последний слой, способный окончательно вытолкнуть оглушенное сознание на поверхность?       Саске с трудом разомкнул глаза: над ним мутно темнел дымчатый потолок, в окне слабо горели огни соседнего дома. Мучительным движением он потянулся к телефону, брошенному рядом на диванную подушку, и едва не ослеп, когда в глаза брызнул свет дисплея. Кое-как разглядел время: два часа ночи.       Голова гудела, тело и руки словно потеряли вес; ледяной озноб пронзал тело острыми иглами. Саске, нащупывая кнопку снижения яркости, прикинул, что такими темпами утром он проснется с температурой под сорок.       С трудом попадая по сенсорным буквам, набрал пару коротких сообщений и, упав навзничь обратно на диван, бессильно провалился в черноту.

***

      Наруто уже хотел звонить в экстренные службы, чтобы те выломали дверь, как, в чувствах дернув за ручку, понял, что все это время она была открыта.       Когда Саске написал лаконичное: есть ли что-нибудь от температуры, снабдив это коротким «щас сдохну», Наруто, не долго думая, сгреб в рюкзак все, что имелось в аптечке, и заказал такси. По дороге его мучали мысли, не выйдет ли в этот раз так же, как в прошлый приезд? Не обнадежит ли его Саске, чтобы очередной, забрезживший на горизонте лучик нормальности побольнее прихлопнуть?       Пришел к выводу: вряд ли, как-то это слишком тупо…       Ночь текла мимо густым сливовым сиропом, что-то неназываемое, робкое толкалось в горло. Саске написал, Саске попросил о помощи…       В квартире гулял сквозняк — дверь прибило намертво, невольно заставив Наруто задуматься о пальцах, которых легко мог бы лишиться, будь он менее осторожен. Тьма сбежала в углы, серебристым пунктиром обвела мебель. Плотная тишина поглощала все, словно хлынувшая из глубин дома волна.       — Саске? — несмело позвал Наруто.       Никто не ответил. Наруто не стал включать свет: сбросил ботинки, вышел из коридора, поежился. Изо рта вырвалось белое облачко пара. Окно на кухне оказалось открытым — ледяной ветер трепал тюль, прикусывал занавеску. На подоконник и пол намело по горстке снежной крупы.       — Жесть какая, — невольно произнес Наруто. — Ты совсем тут заморозить все решил? Саске?..       Окно удалось закрыть, но не без усилий, — заиндевевший механизм не слушался. Сразу будто бы потеплело. Наруто зябко повел плечом — холод в квартире повлажнел, прилип к спине.       Саске он нашел почти сразу. Осторожно обошел диван, заглянул в его сонное лицо: с болезненной дымкой бледности — целой географией оттенков на лбу, щеках и скулах, обтянутых по кости белесой кожей. Губы — сухие, потрескавшиеся; в глазах — невольно открывшихся в первую секунду, как только Наруто приблизился, — водянистый лихорадочный блеск.       — Ты как? — шепотом спросил Наруто, тронул его за плечо и едва не одернул руку, как от ожога, — такой горячей была кожа Саске даже через слой одежды.       Саске вместо ответа тяжело выдохнул, прикрыл глаза рукой, произнес ослабевшим после сна голосом:       — Ты как сюда попал?       — Через дверь. Ты ее не закрыл, — и тут же, подумав, припомнил кое-что: — Ты их и в коттеджном поселке не закрывал…       Саске поморщился.       — Почему так холодно, блять, — пожаловался он, пытаясь поглубже забраться под тонкий плед.       — Подожди, сейчас найду… что-нибудь.       В спальне нашлось одеяло. Такое же холодное, как и все остальное в квартире. Наруто поломал голову, как бы его согреть, и не придумал ничего лучше, чем ненадолго обернуться им прежде, чем отдать Саске.       — У тебя тут как на северном полюсе, — виновато сообщил Наруто, набрасывая одеяло поверх Саске. — Плохо тебе?       — Пиздец, — сипло выдохнул Саске. — Ты привез что-нибудь?       — Да. Сейчас.       …Долго, муторно ждал, пока вскипит чайник, едва не просыпал мимо кружки пахнущий химозным цитрусом порошок с жаропонижающим, долго не мог найти ложку, чтобы перемешать, обжег язык, пытаясь проверить его температуру, носился из угла в угол, думая, чем остудить — холодной фильтрованной воды у Саске не оказалось, лить из-под крана не рискнул. Поймал себя на мысли: Сакуре, может, позвонить?..       — Ты чего там застрял?       Догадался остудить, перелив пару раз кипяток из одной кружки в другую. Попробовал: вроде не горячо.       — Он с лимоном. — Наруто протянул Саске жаропонижающее. — Не пролей.       Саске присел, нехотя взялся за ручку. Поморщился:       — Гадость, — пауза, — блять, Наруто, кипяток же!..       — Я тебя там ни воды холодной, нихера нигде нет, как я тебе остужу? Холодно, горячо…       Саске ничего не ответил — молча выпил, отдал пустую кружку и сполз обратно под одеяло. Наруто простоял над ним несколько секунд, не зная, куда себя девать, что спросить, и спрашивать ли…       — Я побуду с тобой, — нашелся. — Совсем хреново станет — зови.       Саске не ответил.       Наруто осторожно присел в изголовье дивана, достал смартфон. Время медленно потекло мимо. Тишина, густая, как гудрон, вязкая и тягучая, постепенно просачивалась в уши, не пропуская ни звука. Наруто, сливаясь с ней, боялся лишний раз пошевелиться, боялся, что тишина треснет и расколет сонное больное эхо, разбудив Саске и разрушив уютное молчание, замкнувшееся вокруг них.       Саске спал — очевидно, глубоко. Мутный ночной свет, проникавший из окна, обнажал его лицо, прибавляя искусственного холода неподвижным темным, почти незаметным складочкам на веках, губам, в тонких, как порезы лезвий, линиях которых терялась лунная пыльца. Острые стрелки ресниц подрагивали, будто Саске боялся потерять из вида какую-то цель, — Наруто так долго за ними наблюдал, что не сразу заметил: не только ресницы, но и губы, и плечи, и всего Саске — пробирала едва заметная дрожь.       — Ладно, — вслух согласился Наруто сам с собой и, выждав секунды две, словно переступал границу между реальностями, тихонько стукнул себя по коленям и выпрямился. — Ладно.       …Под одеялом почти не осталось места. Наруто пришлось потеснить Саске ближе к изголовью — он даже глаза не открыл. От него пыхало жаром, но это был не тот жар, который согревал, это был жар, от которого железу выедает сердцевину; Саске впервые оказался так близко спустя неизвестно сколько времени, и если бы Наруто наклонился, его щека прижалась бы к затянутому в ткань плечу.       Осторожно вдыхая его тонкий джемпер, болезненное дыхание с лимонно-синтетической примесью, неуловимый, почти угасший запах лосьона или пены для бритья, перечно-свежий, которым пахла его кожа, Наруто закрыл глаза; губы оказались в паре сантиметров от шеи Саске, на которой жарко и беззащитно билась жилка. Тронуть бы ее осторожно — и забыться…       Сейчас Саске казался ему частью, когда-то давно оторванной от собственного тела, той, куда он мог направить все самое главное, хрупкое и уязвимое, копившееся внутри так долго, что даже сам Наруто не мог определить срок, — может, это чувство вовсе родилось вместе с ним. Он смотрел на взмокшие волосы на темных висках и лежащие на шее, на острый подбородок, глаза, за веками которых затаились темные, как провалы, зрачки, частые острые ресницы и думал: как навсегда сделать его своим, как получить? Кому продать душу, чтобы обладать губами, тонкими и порой сжатыми в ухмылке, глазами, которые не отражают, а наоборот поглощают любой свет? Что сделать, сказать, чтобы видеть их постоянно?       Каждый его шаг, вдох, едва заметный наклон головы, разбавленный горькой тревогой, рождал чудо, околдовывающее Наруто до немоты, до паники, до утраты дыхания и рассудка. На него — такого — хотелось смотреть необъяснимую вечность: не моргая, без сна, отдыха — смотреть и знать, что эта вечность никогда не закончится.       Наруто дотронулся до округлого сильного плеча, провел вниз до локтя, коснулся запястья. Возвратным движением собрал складочки на рукаве и вновь их разгладил. Потерял контроль, захваченный смелым, неоформленным желанием, — положил ладонь на ровно поднимающуюся теплую грудь, прильнул к расслабленной спине — чтобы не делся никуда, чтобы почувствовать, как бьется сердце, заключенное в клетку ребер.       Тепло. Саске…       — Что теперь, Наруто?       Наруто притих, застыл. Саске произнес это не грубо, а так, интимно-негромко.       Разбудил, выходит, и даже не заметил. Вот же. Учиха ничем себя не выдал — даже дыхание не изменилось.       — Ничего, — стесненно шепнул Наруто в горячий затылок. — Я так, просто…       Саске обернулся вполоборота:       — Просто, — передразнил и, помедлив, вполголоса добавил: — Не жмись так… Были бы силы — снял бы с тебя штаны прямо здесь.       Наруто покусал губы. Предлагал же начать с общения, и не выдержал больше двух дней. Сам в итоге полез. Нет, не из жалости — из-за чего-то объемного, требовательного, страшного и неподъемно огромного, не умещающегося в груди. Да разве ж Учихе объяснишь?       Саске другой близости, видимо, не понимает. Все сводит к одному — или секс, или не трогайте его, пожалуйста.       Сколько человек до Наруто оказывалось в этой точке, на этом перепутье между правильным и тем, чего остро хочется? Выберешь быстрое разовое удовольствие — долго будешь лелеять этот момент в памяти, возвращаться к нему, ругая себя за слабость и зная, что второго шанса вернуться к развилке не будет. Может, тебя пожалеют и, как несчастное животное, из раза в раз будут приманивать мясом, пока ты не сожрешь самого себя от голода изнутри. А может, не пожалеют.       Выберешь правильное — и тут пятьдесят на пятьдесят: либо получишь то, чего добиваешься, либо потеряешь все.       Наруто зажмурил глаза. Не ломать мир — примирить его. Можно же попробовать стать частью Саске — встроиться даже в самый сложный механизм необходимым звеном так, чтобы потом без тебя ничего не работало…       — Плохо, — наконец выговорил Наруто. — Очень плохо, что у тебя их нет.       Саске окаменел в руках. Долго, безумно долго — равно падению в омут, зыбучие пески и распахнутый зев атцахлиновых проломов, гротов, всего, что испуганный смелостью разум Наруто мог себе только представить, длилось это молчание, пока Саске наконец не прервал его:       — Вот это уже… другой разговор, Наруто.