Атцахлин

      Наруто замер. Саске молчал. Молчание и тишина плавали в потерявшей разум комнате.       Усталый землистый запах сигареты, перемешанный с черствым запахом мороза, прятался в углах квартиры, улетал в окно, в черное атцахлиновское небо.       Не шевелясь, Наруто смотрел вперед, в глаза Саске, и не видел ничего кроме нескончаемой, беспредельной темноты, думая — как же долго ее придется проживать, разбивать своим телом…       Минуту мир не двигался, но свет хлестнул о край тьмы, и тьма, ширясь и разрастаясь, двинулась Наруто навстречу. Под пальцами сама собой возникла кожа — совсем не восковая, как казалось, не ледяная, — просто тонкая; под ней хитроумно пересекали друг друга расходящиеся лучи вен, устремляясь вглубь, к сердцу — такому горячему, быстрому и сильному.       Ночь густела, крала остатки самообладания. Губы Саске, тонкие, плотно сжатые, оказались слишком близко. Лицо обожгло болезненно-горячее дыхание с лимонно-химической примесью, и от затылка до крестца прошлась предательская волна дрожи.       Виски, скулы щекотно мазнула длинная челка; Саске коротко прикусил Наруто нижнюю губу, провел по ней кончиком языка. Выдержав недлинную паузу, равную вдоху, разомкнул его губы и протолкнулся внутрь рта. Наруто, потеряв рассудок, поддался напору и провалился в тяжелый удушливый поцелуй.       Медленно комната из просторной становилась тесной, воздух каменел, застывало время. В висках тяжелел шум крови. Саске выдыхал, вдыхал Наруто — будто их соединило в неразрывный смертельный механизм, где они поочередно гоняли из легких в легкие воздух, деля его на двоих.       Саске целовался сдержанно, словно старательно копил силы, но не останавливал и не отталкивал. Наруто неуверенно опустил ладонь на его поясницу, приласкал открытый участок кожи на раскаленной спине. Саске будто не заметил этого, никак не поощрив, но и не остудив порыв.       Наруто не мог поверить, что это происходит на самом деле: он видел просинь зимней ночи за белым тюлем, серебристый изгиб смартфона на столике, белый вытянутый призрак кружки, темную лунку яремной впадинки на шее Саске, и одновременно казалось, что ничего из этого по-настоящему не существует. Страшнее того, он будто потерял ориентир, и не мог понять, где находится и что это за точка, где пересеклись его губы и губы Саске, его руки и руки Саске, их нетерпение и общее дыхание. В ушах шумела кровь, мир стерся, как исчезающий в небе воздушный след самолета. Наруто, борясь с тревожным боем в груди, водил руками по сильному гибкому телу — подтянутому животу, горячей спине, обхватывал плечи, ласкал взглядом острые изгибы ключиц, прикасался к ним губами и повторял про себя: это я, Узумаки Наруто, на диване, в чужой квартире. Время шлифует и медленно изъедает нас, но пока мне девятнадцать и меня целует Учиха Саске — это все еще я, а это он; его ладони забираются под футболку, его тело тяжелеет в руках, и все это происходит прямо сейчас.        Наруто задыхался, но не мог оторваться и не мог не смотреть в глаза напротив: между ними было так тесно, что не хватало воздуха. По телу блуждал жар — спускался от кончиков пальцев до щиколоток, давил на крестец, грудь. Жара становилось так много, что, казалось, он сливается с Саске в одно пылающее тело. Жар добирался до висков, обжигал глазные яблоки, опустошал голову — там не оставалось места ничему, кроме Саске и маленькой беспокойной боли, — будто в груди поселился крошечный вредный карлик и непрерывно колол сердце тоненькой иглой, отчего короткий сигнал поднимался по нервным окончаниям и жалил прямо в мозг. Наруто выхватывал во тьме очертания красивых сурово сжатых губ, прямого и тонкого носа, линию сомкнутого века, острого подбородка, кадыка, обтянутого безупречно белой кожей, и чувствовал нетерпеливое жжение. Если бы у этого жжения был цвет, он бы без колебания решил, что оно черное — такое же черное, как мрачная взвесь на дне зрачков Саске, — и горячее, как кипящий, отравленный нефтью гудрон. И на вкус как нефть — как воспаленный огонь сигареты, как химический привкус порошка от температуры.       Саске вдруг крепко прижался губами к шее Наруто и настойчиво потянул его руку вниз. Уши заложило. Наруто, оглушенный, потрясенный, очнулся от сладкого оцепенения, ощутив под ладонью тяжесть возбуждения Саске, и беспомощно осознал, что так далеко он не заходил даже в мыслях.       Наруто уткнулся лбом в его плечо, облизнул губы, судорожно выдохнул. Руки мелко тряслись, грудь качала загустевший упругий воздух; он скользнул ладонью по животу Саске, ниже, к поясу штанов, — кожа там была обжигающей, почти раскаленной. Мышцы коротко вздрагивали под рукой, будто все его тело просило ласки.       — Саске… — растерянно позвал Наруто.       Плечо требовательно сжали пальцы. Наруто пытался собраться с мыслями: нужно что-то сказать, может, спросить, может, объясниться — но слова расплывались внутри, как круги на воде. Что говорить? Теперь все по-другому. В самых смелых мечтах он и помыслить не мог, что Саске окажется таким: жадным до поцелуев, принимающим ласку, позволяющим себя касаться. Этот Саске не имел ничего общего с тем, другим Саске, который выламывал суставы, чтобы взять силой…       — Все, — почти не размыкая губ, сипло выдохнули над ухом. — Дальше сам.       Голос прозвучал надтреснуто, с хрипотцой. Наруто удивленно вскинул глаза, смутно пытаясь различить над собой занавешенное длинными прядями лицо. Темные глаза блестели лихорадочно, заволоченные нездоровой пленкой, к вискам прилипла испарина.       — В каком смысле? — выговорил Наруто.       Саске не ответил. Сухо кашлянул в кулак, а затем уткнулся лбом в ключицу Наруто — задышал быстро, неровно и горячо, будто воздух выжигал ему гортань.       — А, — тихо догадался Наруто. — Тебе совсем хреново…       Ладонь нашла пульс под его челюстью — неровный, бешеный. Саске явно было нехорошо, и эти ощущения передались Наруто. Воздух стал сырым и горьким.       Наруто прижался губами ко взмокшему виску.       — Хрень твоя действовать начала, — выдавил сквозь зубы Саске, отстраняясь. — Так что давай. Рукой, ртом — без разницы.       Наруто задумался, закусив губу.       — Тебя хватит на «дальше»?       Саске сделал неопределенный жест рукой, но промолчал. В смутных отсветах из окна виделись его опущенные плечи, на щеках сквозь бледную кожу выступала нездоровая краска. Наруто провел ладонью по его спине — та вздымалась и опадала под неровным дыханием.       Там, где кончались их сплетенные в объятия тела, он видел край тьмы.       — А я? — решился уточнить Наруто.       — Себе тоже можешь помочь, — дипломатично согласился Саске.       — Фигня какая-то…       — Что, не нравится? — Саске придушенно усмехнулся уголком рта. — Кто мне рассказывал про свое «по-другому», не припомнишь?       Наруто уставился в потолок. И вот так с ним теперь постоянно будет? Если не насилие, то равнодушие? И на нежность, ласку — ему будут отвечать так?..       — Обойдешься, — подумав, сказал Наруто.       Саске среагировал моментально: оттолкнул с лица влажные пряди, поднялся на локтях, застыл внимательным, изучающим взглядом на лице Наруто. А затем длинным резким движением качнул бедрами, потершись пахом между его ног.       — Наруто, — предупредительно зашептал он. — Хватит мозги мне ебать. Позавчера ты изображал здесь целку, полчаса назад просил себя трахнуть. Чего ты добиваешься? Хочешь по-плохому? Я могу устроить.       Наруто с интересом посмотрел на него, в темные воспаленные глаза, отороченные пушистыми ресницами-стрелками. Саске сжал посеревшие губы.       Никакое он не чудовище.       Никого он не уничтожит — как бы не угрожал, что бы там ни говорил, — не сможет.       Наедине с собой и внутри себя — Наруто чувствовал — Саске живет в полной темноте, границы которой не выходят за его тело; он тонет в ней, и там, за краем тьмы, не видит ни единой причины, ради которой можно попробовать жить иначе. Мир, в котором он вынужден существовать, следуя каким-то своим надуманным правилам, такой, потому что Саске не знает ничего другого.       От него, такого, нельзя отворачиваться. Нельзя оставлять в черном проживании жизни, полном лишений и ненависти.       — Ну хорошо, — сдался Наруто. — Будь по-твоему.       Он сжал его виски ладонями, притянул к себе его голову, прижался к удивленным губам так, чтобы не знать и не думать, что заставило Саске так с собой поступить, чтобы дать почувствовать свободу от тьмы, чтобы эта попытка освобождения стала чем-то большим, чем случайный поцелуй двух полюсов.       Хотелось верить, что тьма, внутри которой находится Саске, — это не пустота, не бесконечное ничто и ее можно заполнить, и Наруто продолжал убеждать себя в этом, будто разом оглох, ослеп и онемел, ведя ладонями по его напряженной сильной груди, под которой сбивалось дыхание, и спускаясь поцелуями по вздрагивающей шее.       Возможно, все можно исправить.       Возможно, тьма родилась раньше самого Саске, путешествовала с ним из мира в мир, крепла и разрасталась внутри, пока не заполнила собой все пространство и не стала неотъемлемой его частью, думал Наруто. Что ж. Он приручит эту тьму. Наверняка куда более разумные и опытные взрослые найдут тысячи причин, почему таким, как Наруто, нельзя быть с такими, как Саске, почему тьма — это иногда просто тьма и ее нужно оставить в покое. Но Наруто не собирался сдаваться. Все это — чужое. Свое он чувствовал телом: обводил ладонями линии бедра, плеч, рук, и, какой-то внутренней памятью угадывая каждый изгиб, выцеловывал узоры ласки на прокаленной коже, будто этим хотел вытянуть весь лихорадочный жар.       Саске откинулся на спину. Наруто, ведомый одному ему понятным чувством, спустился к поясу его штанов, вскинул глаза, но ничего не увидел, кроме белеющего в темноте острого клина подбородка и трепещущих крыльев носа. Решительно потянул слои ткани вниз, осторожно подставил плечо под коленную ямку — на белый упругий живот пролился холодный свет луны, заглянувшей в комнату, стек по тонко прорисованным косым мышцам. Темная дорожка коротких волос переходила к лобку и подрагивающему напряженному члену с матовой розовой головкой.       Наруто замер внутри себя, успел подумать — может, все-таки зря, может, не сейчас?.. Но остановиться не смог. Это было ни на что не похоже — в груди разрослось странное чувство, будто все к этому и шло, будто иначе случится просто не могло. Так давно его хотел, но одновременно боялся страшно… Но разве Саске о таком расскажешь?       Не отрываясь, он смотрел на выпуклый рисунок синих вен под крайней плотью, повел плечом, стряхивая дрожь. Склонил лицо, нерешительно тронул губами почти прозрачную, похожую на тонкую пленку кожу. Он был горячий, страшно горячий. Обхватив пальцами основание, Наруто опустился на член ртом и прижал небом головку, вырвав наверху придушенный вздох. Распробовал пряно-соленый вкус и постепенно, привыкая к растущему напряжению под языком, прошелся языком вверх, потом вниз.       — Что ты его облизываешь, — недовольно послышалось сверху. — Побыстрее можешь?       — Я бы на твоем месте не грубил человеку с твоим же членом во рту, — снова проводя языком по всей длине, отозвался Наруто.       На секунду пристально и остро мелькнули под тенью пушистых ресниц черные зрачки и томно закатились за веки. Ребра, защищенные пластами тугих мышц, коротко и часто вздымались.       — Наруто, допиздишься же сейчас, — выдохнул Саске, но спорить дальше почему-то не стал. — Кто еще грубит…       Снова вобрав его член в рот, Наруто принялся помогать рукой, растирая от основания до головки блестящую смазку, млеющий, растопленный в недозволенной близости: малейший поворот шеи Саске, малейшая перемена его выражения лица били Наруто прямо в сердце так, что он не мог на него смотреть — боялся, что исчезнет.       Быстрыми, короткими взглядами изучал, переносил его в память новым — расслабленным, подпускающим непростительно близко; учился предчувствовать движение пальцев, перебирающих волосы на его затылке, узнавать тихую дрожь и сокращение мышц под кожей. Вспомнилось, как когда-то давно впервые заметил татуировку на его шее — запятые, окруженные вязью, — сначала на фото, потом в один из дней, когда Саске наклонился отцепить борд. Вспомнилось, как Саске разбил колени, не дав ему соскользнуть с отвесного выступа, — и ощутил странное облегчение от мысли, как много памяти о нем хранит тело Саске.       Плечи затекли, челюсть быстро устала. Собственное возбуждение схлынуло, укатилось куда-то в невидимый уголок души, затаилось маленьким комочком. Саске шумно дышал, запрокинув голову. Наруто крепко обхватывал губами член под головкой, лаская языком чувствительное место рядом с уздечкой, снова и снова, пока, наконец, не ощутил, как вытянулось и вздрогнуло под ним тело и рот не наполнился теплой спермой.       Наруто подтянулся и упал навзничь рядом с Саске, переводя дыхание, незаметно вытер рот тыльной стороной ладони.       Саске молчал, тяжело дыша в спинку дивана — краем глаза Наруто видел его взмокший затылок и длинную прядь, дугообразно прикрывающую белую раковину уха, — а потом так же молча перевернулся на бок, к Наруто спиной, и набросил на плечо сбившееся одеяло.       — Может, хоть что-нибудь скажешь? — обронил Наруто в пустоту.       Саске выдержал паузу и ответил неожиданно жестко:       — Что сказать?       Резко стало холоднее. Наруто закусил губу.       — А нечего?       Саске не ответил. Наруто уставился в дымчатый потолок, побродил взглядом по немой комнате. На никелевом экране часов пульсировало время, мелькали бледные секунды. В глазах мучительно защипало. Это все? Не то чтобы он рассчитывал на какую-то взаимность или хотя бы объятия, но зачем грубить-то…       В окне светлел густо-серый туман — сдавалась ночь, утро поднимало ее на руки. Странно как: молчанием Саске изматывал душу, оставляя там выпуклую печать стыда. Наруто стиснул челюсть. Он сделал, как Саске хотел, он сделал это с чужим членом, впервые в жизни, — и что в ответ? И ведь не к кому обратиться за утешением, кроме собственного сердца, а в нем ничего, кроме отвращения к себе и горечи…       Что теперь? Встать, уехать к себе и больше никогда не писать и не звонить? Гортань распирал удушливый ком.       Наруто неловко шевельнулся, переворачиваясь на другую сторону, как вдруг из-под одеяла высунулась горячая ладонь и перехватила его поперек.       — Стоять, — глухо скомандовал Саске. — Лежи здесь.       Наруто послушно замер, пригвозженный к дивану сильной, несмотря на болезнь, рукой, и растерянно обернулся. Саске все еще лежал к нему спиной.       — Неплохо сосешь, — сухо сказал он. Негромко — Наруто едва разобрал — и замолк.       С минуту Наруто лежал, соображая, как реагировать, а потом выдохнул устало, покачал головой…       Вот дурак.       Не нужны Саске проповеди и объяснения, не нужны обиженное молчание, ему нужно, чтобы его любили, и раз уж взялся любить его — люби даже тогда, когда он меньше всего этого заслуживает.       Ты совсем один, Наруто, в своем стремлении помочь и спасти, сказал он себе, пойми это раз и навсегда, и на этом пути рассчитывать придется только на себя. Не для того ты на все это шел, не для того так долго старался, чтобы бросить на полпути. Нельзя принимать близко к сердцу Саске, особенно — сейчас. Особенно — такого.       Стараясь не прикасаться, не спугнуть ладонь, Наруто придвинулся к Саске ближе и утомленно закрыл глаза.

***

      За окном выгибалось февральское утро — серым пухлым облаком, мрачной туманной дымкой, сопкой, похожей на шарик пломбира; множеством подбитых — желтых, черных, синих, в складках штор глаз в комнату беспардонно и въедливо пялилась соседняя пятиэтажка.       Дневной и скучный свет растерся по стеклу, белым полупрозрачным шифоном прилип к полу и стенам. В глазах клубились редкие бледные блики, контуры незнакомой мебели проступали в расфокусе. Под веками, еще тяжелыми, туманилась комната — зыбкая, нереальная, как мокрый акварельный рисунок.       Наруто пошевелил затекшим плечом, неловко потянулся, вдохнул чужой, но уже знакомый воздух, пахнущий лимонной кислотой и парацетамолом, присохшим ко дну кружки, мебелью и дыханием другого человека. Лежа на спине, не моргая, Наруто прилип взглядом к пространству между стеной и потолком, к пустому углу, где изломанным ромбом замерла полуденная тень. В груди плавала легкая пустота. Прислушиваться к мыслям, ощущениям, в подробностях припоминать прошлую ночь не хотелось, и Наруто лениво изучал комнату, решив, что это отличный способ отложить мысли.       Позади, у спинки дивана, спал Саске.       Он уже не ворочался и не вздрагивал, как ночью, когда лихорадка выбивала из него остатки сил — дважды Наруто выдергивала из сна какая-то неумолимая слепая сила и заставляла заглядывать в красивое, измученное жаром лицо, но Саске не открывал глаз и быстро затихал. Сейчас его дыхание было ровным, неслышным, а лицо спокойным. Температура, похоже, сейчас его не мучала.       Наруто вздохнул.       Выскользнув из-под одеяла, ступил на холодный пол, на цыпочках прошел в ванную. Из крупного зеркала на него уставилось бледное, еще сонное лицо с розовой дымкой вокруг губ и мятой тенью под глазами в окружении аккуратно расставленных на полках пены для бритья, крема и еще каких-то тюбиков, среди которых Наруто узнал только зубную пасту.       — Вот фея, — фыркнул он.       Губы невольно расплылись в улыбке, когда Наруто поднес к глазам тюбик, в котором не без усилия над тем отделом памяти, в котором хранились обрывочные знания иностранных языков, определил санскрин. Полезная, вообще-то, штука для тех, кто ходит в горы. Понятно, почему у него морда всегда бледная — сам Наруто вечно обгорал. Обзавестись бы тоже таким, но так лень во всем этом разбираться…       Наруто поднял ручку крана, подставил ладони под плотную сплошную струю. Прохладная вода обожгла кожу, освежила мысли, и из ванной он вышел уже с легкой головой.       На кухне кропотливо гудел холодильник, в котором не обнаружилось ничего, кроме одинокой банки горчицы, пачки томатного сока и намерзших кусков льда в морозилке. Наруто закатил глаза, хмыкнул и пошел одеваться.       Супермаркет оказался ближе, чем показывал навигатор — Наруто никак не мог привыкнуть, что расстояния внутри атцахлиновых городков куда короче, чем он привык на большой земле. Ассортимент, впрочем, тоже оказался довольно скудным, и Наруто сгребал с полок все, что попадалось: пластиковые упаковки с ветчиной, хлеб, нарезные ломтики сыра, кофе… Несколько минут думал над пачкой сникерсов, вспомнил, что Саске сладкое не любит, но все равно бросил в корзину.       Когда он вышел на улицу, серое февральское небо сыпало крупными хлопьями снега — медленно, лениво, так, будто не хотело, чтобы он касался земли. Наруто уже собирался перейти дорогу, как заметил у обочины что-то маленькое и яркое. Присмотрелся: цветок. Одинокий, декоративный совсем, лилово-розовый, как ожог на льду, явно выскользнувший из чьего-то букета. На хрупких лепестках замерли крупинки снега.       Наруто вздохнул, присел, тронул нерешительно беззащитный стебель… Надо же, живой. Под ребра вонзился укол жалости. Цветок напоминал лилию или что-то вроде — он не разбирался в растениях и цветах тем более. Наруто поднял его, стряхнул снег и аккуратно спрятал в карман куртки, невольно перебирая варианты, как он мог тут оказаться. До праздника в начале марта еще половина месяца. Может, кто-то нес букет на день рождения, и цветок выпал под ноги случайных прохожих…       Пальцы окоченели, пока он поднимался с пакетами по лестнице. Квартира еще спала — Наруто прислушался, встал ли Саске, но тишина в комнате, где он лежал, стояла глухая, непроницаемая.       На кухне, стараясь не шуметь, Наруто включил плиту, щелкнул вскипятить чайник, насыпал в кружку растворимый кофе. Подумав, проделал то же и со второй кружкой, найденной в дальнем углу кухонного шкафа.       На сковороде зашкворчали яйца — Наруто едва не спалил их, пока резал ветчину, и теперь по краям темнело подгоревшее кружево. К ним — толстые ломти ветчины, которые быстро подрумянились по краям. На всю кухню запахло жиром, чем-то острым, пряным.       Для цветка не нашлось даже самой скудной вазы, пришлось налить воды в невысокий стакан. Наруто поморщился, заметив на подоконнике пепельницу, и оставил цветок на столе, между заметкой, написанной рукой Саске, и тарелок. Подумал немного и переставил стакан на холодильник — не хватало, чтобы Саске решил, будто он решил ему тут устроить романтический завтрак.       Он как раз укладывал яичницу на тарелку, когда из соседней комнаты донесся притушенный стенами звук, похожий на кашель. Наруто обернулся, прислушался. Тихо скрипнул пол. Медленно, неторопливой, разбитой походкой, Саске показался из ведущего на кухню коридора.       Его волосы растрепались на затылке, напоминая обугленные пожаром, под глазами лежали серые тени. Он выглядел недовольным, но больным и бледным, и сердце Наруто второй раз за утро прикусила жалость.       Саске остановился в дверях, оперся рукой о косяк. Пару секунд он хмуро оглядывал стол, плиту, еду в тарелках, пока не заметил цветок на холодильнике и спустя пару секунд не перевел взгляд на Наруто — уже пронзительный, изучающий и цепкий. Наруто переступил с ноги на ногу, отвел глаза, стараясь не выдать неловкость, и молча поставил вторую кружку на стол.       — Ты все еще тут, — наконец выдохнул Саске.       Неизвестно, что он хотел выразить этой короткой фразой, но выглядел так, будто уже сказал слишком много.       — Я все еще тут, — подтвердил Наруто, не поднимая глаз, продолжая раскладывать по тарелкам яичницу. — И ты, похоже, не умер за ночь и тоже все еще тут.       Саске устало фыркнул. Не проронив больше ни слова, он повернул в сторону ванной, откуда вскоре послышался шум воды.       Наруто разлил по кружкам кипяток, размешал кофе единственной найденной в кухонном шкафу чайной ложкой — запах уютно обвил его мягким невидимым палантином — и в одиночестве сел за стол.       Саске появился на кухне, когда Наруто почти доел; он был в свежей черной футболке и тонких серых штанах, домашний, медлительный. Молча опустившись на стул и проигнорировав тарелку с едой, он потянулся за кофе с лицом, которое Наруто смог охарактеризовать только как «нечитаемое». Саске, очевидно, сложно пережить вторжение в его личное пространство, решил Наруто, но с учетом обстоятельств ничего против он не имел и теперь сидел с выражением, которое он сам, по-видимому, считал преисполненным достоинства.       — Как ты? — осторожно начал Наруто.       — Нормально.       — Я вчера… — начал он, но примолк, не сумев подобрать слов.       Саске бросил на него короткий взгляд — спокойный, прямой, но напрочь лишенный интереса.       Пауза потянулась долго и вязко, как густое варенье. Наруто сидел над тарелкой, почти не дыша, лихорадочно соображая, что после вчерашнего нужно хоть что-нибудь сказать, озвучить то, что произошло, и убедиться, что все это — хоть на миллиметр сделало его ближе к Саске.       — Я нашел цветок, — начал Наруто и кивнул на холодильник, — на улице. Чуть не наступил на него. Кто-то, наверное, из букета выронил…       Саске бросил наверх быстрый взгляд, и что-то неуловимое мелькнуло на его лице. Уголок рта, как трещина в стекле, сломался в ухмылке.       — Тебе тут свалка, что ли? Не таскай ко мне всякий мусор.       Наруто возмутился, что чуть не выронил вилку:       — Его бы растоптали на улице!       — И что? — Саске устремил на него острый непонятный взгляд, но продолжил уже спокойнее: — Будешь жалеть всякий сброд — от тебя самого ничего не останется.       — Хочу и жалею, — пробубнил Наруто и уткнулся в тарелку.       Он наколол на вилку кусок яичницы и больше не пытался продолжить разговор. Саске тоже ел молча, но почти ни к чему не притронулся: желток он сдвинул на край тарелки, ветчину поковырял вилкой, кофе пил медленно, маленькими глотками, будто цедил особенно мерзкое лекарство. Он почти не смотрел на Наруто, на его бледных щеках еще проступала краска, движения казались заторможенными. Темные глаза мутно блестели, но привычные раздражительность, резкость подстихли — Наруто чувствовал это в каждом его коротком движении, в каждом глубоком вдохе.       — Я решил, — неожиданно сказал Саске, кивнув куда-то вверх, — ты его приволок, потому что сентиментальный придурок.       — Почему? — не понял Наруто, но в лицо сразу бросился жар, когда он понял, что Саске намекает на цветок. В следующую секунду лицо стало печь еще сильнее: Наруто вспомнил, какой сегодня день. — Нет, Учиха, ты не посмеешь…       — Что? — Саске подцепил из упаковки со сникерсами одну конфету и усмехнулся. — Тебе идет образ романтичного идиота.       — Я вообще забыл про этот праздник, — буркнул под нос Наруто.       Щеки и лоб горели. Наруто быстро взял со стола тарелку, сунул ее в раковину и включил воду — лишь бы Саске не видел его лицо, наверняка красное. Не собирался он ничего отмечать! Даже то, что сейчас середина февраля, и то не сразу вспомнил… Наруто застыл спиной к Саске, а потом не выдержал, обернулся.       Саске уже не усмехался и спокойно пил кофе.       — Мне остаться с тобой? — спросил Наруто негромко.       Пауза.       — Или лучше уехать?       Ноль реакции. Скрипнули ножки стула: Саске поднялся, шатко оперся о край стола и шагнул к раковине.       — Ты или моешь, или не трать воду. — Слегка мазнув Наруто плечом, он протянул руку к крану и опустил рычаг. Горячая кожа через тонкую ткань — мимолетное прикосновение, но Наруто пробрало до хрящей. — Мне за это деньги еще платить.       — Так мне остаться?       Саске вышел из кухни, не оборачиваясь, на полпути махнув рукой, мол делай как хочешь.       — Вещи мои в ванной только не лапай, — послышалось уже из комнаты.       И Наруто перевел дыхание, ощутив, как что-то острое и тяжелое покидает грудь.