Атцахлин

      Раздутое алое солнце выкатывалось к горизонту в тумане портовых заводов. Корпускулы оконных стекол прилипших к молу серых бетонных трущоб отражали отравленный дымом рассвет. Минуя преграды, слуха Наруто достигал низкий и глухой гул кранов, протяжный свист пароходов и танкеров; сквозь сон это гудение казалось невнятным, неразборчивым, как проигрываемая задом наперед песня: об острове — рубце, выступившем на гладкой коже океана, — о ссорящихся за стеной соседях, о сдающей назад машине, о смехе каких-то школьников, бегущих через дорогу.       Все это сплелось в запутанный нестройный ком звуков обнищавшего города — громких и приглушенных, бессмысленных звуков, брошенных ветром в окно квартиры, где Наруто медленно просыпался рядом с Саске.       В комнате плавали рассветные сумерки. Изредка по потолку скользили бледные пятна чьих-то фар. Напротив устало загорались в спальнях уютно-желтые огни, освещая в окнах проснувшиеся семьи.       Наруто накрыл ладонями лицо — сквозь пальцы просвечивался нежно-розовый свет, похожий на мясо устрицы.       Думать о чем-то он был не в силах.       Рядом мерно поднималось и опускалось сильное плечо. Наруто, сквозь бледную муть ресниц, мазнул взглядом по спящему спиной к нему Саске, поборол по-щенячьи болезненное желание прижаться губами к теплой беззащитной коже под тенью лопатки, украсть быстрый поцелуй. Вдруг захотелось, чтобы Саске проснулся и привлек к себе. Сам поцеловал — все равно уже куда. В губы, в шею, в лоб. Все тело Наруто опустело для Саске и ждало его, но Саске продолжал спать — и ничего не произошло.       Привстав на локте, Наруто всмотрелся в набирающееся света окно. За полузапотевшим стеклом, вымытым утренней синевой, остывал морозный воздух. Наруто перевел дыхание, ловя в отливном порыве ветра призвуки надвигающегося рабочего дня, подтянул к себе телефон и тут же вскочил с постели:       — Бля-я-ядь! — и, подгребая с пола штаны с носками, помчался в ванную.       Вылетел он оттуда спустя десять минут с влажной еще головой, на ходу натягивая джинсы и толстовку, — и бросился на кухню. Повторил выученный за время болезни Саске ритуал: набрать воды в чайник, поставить на плиту сковородку, сунуться в холодильник… Взгляд упал на крупные цифры, горящие на экране телефона, и Наруто тут же захлопнул дверцу, вынужденно решив обойтись одним кофе.       Уже убегая на работу, Наруто притормозил по пути в коридор, прислушался к тишине квартиры. Не выдержал и вернулся в спальню. Саске все еще спал — или делал вид, что спал, — в той же позе.       Страх медленно вполз в пустоты внутри тела, словно точно скопище гнилостных бактерий; Наруто тряхнул головой и, собрав всю свою смелость в кулак, склонился к Саске и оставил на его плече отрывистый поцелуй.       — Я на работу, — сообщил зачем-то. В груди от сказанного потеплело, поднялось непослушным щекочущим клубком к горлу. Наруто сморгнул неизвестно откуда взявшуюся влагу с ресниц, добавил: — Вечером к тебе вернусь… Будешь ждать?       Саске даже не шевельнулся.       Мир скруглялся в руке в спелое красивое яблоко — с наливным красным боком, сочным глянцевым блеском, ароматное, настоящее, с медовыми веточками капилляров. Тяжелое, наполненное, живой кровью. Едкое, прогорклое яблоко, мрачное яблоко, яблоко-одиночка, которое зачем-то сорвал, а теперь никуда от него не деться.       Так Наруто представлял то, что происходит между ним и Саске. Полубред, полуреальность. Осознавал медленно, по крупице впуская воспоминания о вчерашней ночи в мозг, думал. Думал.       Жался под навесом остановки и думал. Думал, уезжая на рейсовом автобусе в горную глушь. Думал, бредя пешком к подъемникам, проваливаюсь по щиколотку в подтаявшие хлюпающие кашей выбоины. Кроссовки вымокли, джинсы потяжелели и задеревенели, точно глиняные.       Добравшись до шале с опозданием всего на пятнадцать минут, Наруто вдруг понял, что безумно устал. То, что было ночью, — язык не поворачивался назвать нормальным человеческим сексом. Саске — грубый, невыносимый, нет в нем ни грамма нежности, ни сочувствия.       Наруто перебирал на своем новом рабочем столе распечатки, которые так и оставил со вчера, торопясь к Саске, а потом заперся в кабинете, как в убежище, и мучительно долго сдерживал слезы. Грыз губы, упираясь лбом в подставленные горячие ладони.       Вся эта ночь-между-ними, казалось, билась в унисон с поздним снегом, в неподдающемся воображению порядке летящим мимо окон, с пульсирующими автомобильными огнями, ледяным дождем, хлябью под подошвами ботинок, прошлогодней грязью, сумерками, рассветом, полуднем, забытыми ключами, медленно наплывающим полумраком, размытыми тенями и устало работающими мышцами, жаром дыхания и изгибами любимого тела; гравитация теперь отталкивала, а не притягивала, время шло назад, кровь в висках шумела, подчиняясь иному ритму, ткани тела распадались на составляющие, и все же объявший их обоих, Саске и Наруто, ночной хаос, эти сотни отдающихся эхом стонов и движений соединялись в один общий ритм, неспособный скрыть отчаяние: это не секс, не любовь, а хрень какая-то.       В груди болело сердце.       За словами не скрыть главного. Упрямо всплывали в мыслях горькие эпизоды, как мазки грязи на белом снегу. Саске не понимает ласки, он умеет только брать. Надолго ли хватит самого Наруто, выживет ли его упрямая-упрямая любовь? Или дверь, пожелавшая навсегда остаться закрытой, просто никем не отпираемый замок?..

***

      Солнце проступало сквозь серую мглу — медленно втекало в спальню по капле.       Наутро Саске очнулся, как от долгого забытья, со скомканными в моток проволоки нервами. Мятое белое покрывало валялось на полу, скрученное в нелепый цветочный бутон. Прозрачный луч острой спицей тянулся к подушке, и Саске едва не застонал от злости, прячась от раздражающего света под одеялом.       Квартира молчала. Саске сразу понял, что остался один, что Наруто ушел — на работу свою или куда он там… Неважно.       Сколько он пролежал неподвижно на кровати, Саске и сам не знал. На неровном круге циферблата отмокали секунды, минуты, часы, но заново уснуть не получалось. Казалось, тело растянули на дыбе — приятно растянули, правда, — и размяли давно затекшие мышцы.       Думать о чем-то осмысленном он не мог.       Краем сознания Саске понимал, что вчерашняя ночь застала его врасплох — эта мысль, до конца не оформленная, билась где-то глубоко-глубоко. Не хотелось доставать ее со дна и пристально разглядывать. Когда его заставали врасплох, все вокруг резко становилось опасным и незнакомым, как мутная вода. Как только толща смыкалась над головой — как тогда, в детстве, — он больше не различал, где небо, а где земля; мясистые стебли кувшинок тянулись вверх или углублялись вниз, и Саске обнаруживал, что понятия не имеет, куда теперь плыть, потому что вокруг него смыкалась темнота, давила на плечи, проворная прожорливая темнота, она роилась вокруг, как скопище живых головастиков.       Когда-то в детстве Саске услышал от Итачи выражение «сплошная темнота» и по незнанию решил, что «сплошная» — значит «плохая», поэтому те, кто оказываются во тьме, тоже плохие. Падение в пруд было тому доказательством: тьма нашла Саске, Саске нашел тьму и больше с ней не расставался. Сумрак — это зловещий распад света, ночь — тень зловещих чудовищ, заслонивших солнце, густо облепившие солнечный круг кишащие насекомые. Тьма не просто существовала в Саске, она пожирала его, забирая всё, до чего только могла дотянуться.       Иногда она отступала — становилась тонкой, серой, как полупрозрачная шаль, или вовсе исчезала. Тогда Саске чувствовал себя раздетым до подкожных слоев, до костей и сухожилий, и понимал, что сбился с пути, что в промежутках между секундами возникала бесконечность, и если провалиться туда — больше не выплыть. Проще было наблюдать издалека, как где-то глубоко-глубоко разверзается трещина.       Как, например, сейчас.       Саске видел сквозь эту трещину свет и ветер; его детское «я», тот самый мальчик, упавший в пруд, и испугавшийся темноты, растолкал кувшинковые листья и выплыл на берег, когда его взрослая версия глубже залезла под одеяло и застыла там в молчаливом оцепенении. Если свет и ветер его поглотят, он, наверное, навсегда себя потеряет или вовсе не сможет существовать без них. Не выберется из пруда, не заглянет за изнанку, откуда какого-то хрена сочится голос Наруто.       Он уже думал об этом однажды, давно-давно, когда впервые увидел Наруто в салоне самолета. Все пережитое тогда воплотилось в нем: и свет, и тьма. Саске будто увидел себя со стороны и понял, что должен выбраться, потому что на пороге замерло будущее.       Его просто нужно было впустить, и тогда оно его уничтожит.       Саске знал это. Во глубине своего бьющегося тьмой сердца — знал.

***

      После жарко натопленного кабинета выходить на улицу казалось пыткой. Весна в горах оказалась еще злее, чем зима. Ветер кусал острыми зубами за нос, щеки, пальцы, как бы Наруто ни старался их прятать.       — Привыкнешь сейчас, — угадал его настрой Какаши. — Не выспался? Глаза красные.       Наруто пожал плечами, отвернулся.       — Да так… — Он сильнее вжал голову в воротник. — Вся эта горная романтика слишком рано начинается. Все нормальные люди еще спят. Почему нам здесь торчать приходится с самой срани?       Какаши хмыкнул и натянул маску повыше, пряча улыбку.       Снег скрипел сухо и громко, блеклый в полуденных сумерках. У подъемников толпились туристы, громкие, раздражающие и разноцветные, похожие на просыпанную карамель на фоне выбеленных снегом склонов. Вдалеке ревел ратрак, небо, густое от облаков, застыло, нанизанное на вершины. Ветер врывался в ноздри — синий, иначе не скажешь, — здесь везде так пахло. Наруто упрощал до цвета, но если разбить на составляющие, то это были бы: влажный запах подтаявшего снега, железа — это подъемники, скалы, камни, — мерзлый болезненный аромат вековых льдов, бодрящая прослойка холода и почему-то куртка Саске. Она тоже была синей…       — К этому быстро привыкаешь.       Наруто поежился, сунул руки в карманы и покосился на Какаши:       — Ты быстро привык? Как ты вообще столько лет тут работаешь?       — Нормально работаю, — спокойно ответил тот. — Просто не устраиваю трагедии по пустякам.       — Да кто устраивает… — Наруто снова спрятал подбородок под воротник, прячась от стегнувшего по щекам порыва ветра вперемешку с колючим снегом. — Блядь!       Какаши тихо рассмеялся:       — Пойдем, страдалец.       У стойки проката густо пахло влажными куртками и резиной, но зато оказалось теплее, чем на горном воздухе. Автомат с кофе, одиноко подбоченившийся к дивану, гостеприимно и тепло подмигивал оранжевой подсветкой. Наруто сунулся к нему с карточкой, но быстро обнаружил, что тот принимает только наличку.       — Даже кофе не выпить, — мрачно пожаловался он. — Какой у меня вообще план на сегодня?       Какаши устало вздохнул, высунул из нагрудного кармана портмоне и протянул оттуда Наруто желтую купюру:       — План… — он вжикнул молнией на портмоне, — дождаться кое-кого.       — Кого? — Наруто неловко взял купюру. — Спасибо. Я тебе переведу на карту…       Какаши махнул рукой, мол, не стоит.       — Я долго думал, кого тебе дать на первый раз… — протянул он задумчиво. — И придумал.       — Да? — Наруто на секунду замер над кнопкой «эспрессо». Его пил Саске. Мотнул головой и нажал на «капучино». — И кто же моя судьба на сегодня?       — Твоя судьба на сегодня группа подростков на сноубордах.       Наруто застыл.       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Поздно. — Какаши кивнул в сторону наполовину застекленных дверей, из-за которых виднелся красный двухэтажный автобус с рекламой спортивной экипировки. Рядом толпились и орали перевозбужденные дети. Один из них, пацан какой-то, наступил на свой длинный шарф, поскользнулся и снес такого же как он сопляка в сугроб. — Они уже приехали.       Наруто едва не выронил кофе из рук.       — Дай мне кого-то другого. Одного, — вскинул он на Какаши умоляющий взгляд. — Их же целая орава, я никого никогда раньше не инструктировал!       — Технику безопасности читал, как я тебя просил?       — Да, но…       — Вот и расскажешь им ее.       — А нельзя было начать с чего-то попроще? — предпринял еще одну попытку отмазаться Наруто. — С кого-то?..       Какаши покачал головой. Наруто кинул обреченный взгляд на автобус, откуда уже доносилось: «А тут вайфай ловит?!»       По плечу поддерживающе похлопали.       — Держись, Наруто. Если выживешь с ними сегодня — дальше будет проще.       — Мне не нравится твое «если».       — Ты справишься. — Какаши улыбнулся под натянутым до носа гейтором. — Я в тебя верю.       Наруто тоскливо пялился на серое небо, на обуглившиеся облака, недоеденные ветром. Мелюзга орала у подъемников, дважды, нет, трижды, наплевав на эту самую технику безопасности, которую Какаши просил им объяснить. Наруто объяснил. Толку?       Зеленая и синяя трассы, как раз самые безопасные, оказались популярнее, чем Наруто предполагал. Помимо детей и подростков на склоне тусовалась целая толпа взрослых новичков — и не только. И, что удивительно, в толкотне Наруто почти никто не замечал. Поэтому он стоял, смотрел по сторонам, не думая ни о чем. Старался не думать.       Мутило.       Наруто ковырял носком ботинка снег и размышлял: если так жить, если ничего не менять, то мимо пронесутся весна, лето, осень и наступит еще одна зима, а он так и будет отвлекаться на глупое, ненужное, застынет в вечной мерзлоте, во времени, везде, где только можно застрять, потому что дьявольские прямые прочерчивали своих пути-дороги куда угодно, но только не к Девятихвостому.       К Саске, например.       При мысли о Саске под сердцем опять неприятно заныло. И что теперь делать?.. Вряд ли он изменится. А если изменится — как долго придется ждать? И есть ли у него, Наруто, силы вообще ждать?       Эта планка оказалась еще выше, чем Девятихвостый. И не разобрать теперь, иллюзия высоты это или правда. Наруто вдруг увидел себя распятым между мечтой и настоящим, мучительно дергающимся в судорогах, не в силах выпутаться и выбрать сторону. Что-то в тех словах Саске его задело все же. Наруто передернуло. Не хотелось бы быть переданным мойщику трупов в случае… в несчастном случае, в общем.       Мимо сновали люди, мелкотня толкалась и застегивала лыжи прямо в снегу. Наруто мазнул взглядом по толпе и вдруг заметил знакомое, разрезанное надвое уродством лицо: складки кожи, напоминающие глиняное месиво, глубоко всаженные в глазницы черные внимательные глаза, тонкие губы, смятые в кривую морщину.       Наруто узнал Обито с изумлением и отвращением одновременно; было в этом что-то глубинное, будто в его облике сложилась какая-то новая, незнакомая скованность, на которую наслаивались злость, стыд и страх.       Обито до странного не был не похож на себя: яркая куртка, лихой вид. Черные волосы лежали у висков завитками, густой шапкой топорщились на обезображенной голове. Он тоже заметил Наруто. Трещина, делившая его лицо на две части, исказилась: Обито улыбнулся.       — Уже пришел в себя? Катаешься? — Он сократил расстояние между ними в несколько широких шагов и по-хозяйски хлопнул Наруто по плечу — прямо как Какаши несколькими часами ранее. — Я на твоем месте давно закончил бы сезон.       — Да я так… — Наруто невольно повел плечом, сбрасывая прикосновение. Перед глазами сама собой всплыла черная тень из недавнего прошлого, растекшаяся в кресле за дубовым столом, сверкающая красными глазами в дымном кумаре, подпирающем потолок: Наруто не мог сличить эти две картинки в одного Обито. — Я и не особо травмировался.       Смазанный темный взгляд скользнул по Наруто сверху вниз:       — В таком деле даже легкий ушиб может стать фатальным.       В животе будто начал таять лед, катаясь по дну желудка скользким обжигающим боком. Пальцы похолодели.       — С другой стороны, быстрая и красивая смерть может исправить какую угодно жизнь. — Обито подмигнул. — Правда ведь?       …Зато манера говорить у него осталась та же: слова вырывались из горла с низким хрипом, со ржавчиной, будто проталкивались через старые трубы.       Наруто сглотнул. Картинки слиплись между собой в одну.       — Тут как сказать… — пожал он плечами. — Я паузу взял.       — Надолго? — уточнил Обито. — А здесь что делаешь?       — Какаши пригласил поработать.       — Какаши, значит…       Наруто с детства научился слышать растущее издалека раздражение, как животное, улавливающее ультразвук. Поэтому без труда определил сдержанные, наэлектризованные терции в голосе Обито. Бомбанет, не бомбанет?       Обито щелкнул костяшками пальцев.       — Старый придурок, — мрачно усмехнулся он и покачал головой. Складки на его лице смялись, заволновались, пошли рябью, будто кто-то невидимый месил его кожу, словно тесто. — Старый наивный придурок…       — Кто? — не понял Наруто. — Какаши, что ли?       Обито посмотрел на него зло и холодно:       — А ты сам не понял, что ли? Не чуешь?       Наруто поборол желание отступить от Обито подальше. Страх стал медленно заползать в полые пустоты его тела, точно патогенные грибы, заражающие сантиметр за сантиметром.       — Нет… — нахмурился Наруто. — В чем дело?       — Тебе хоть восемнадцать есть?..       — В смысле?       — Эй, — послышалось из-за спины.       Наруто хотел было обернуться, но на микроскопическую долю секунды раньше, чем он узнал в хозяине голоса Какаши, раньше, чем смог отдать своим действиям отчет, взгляд Обито скользнул поверх его головы и изменился до неузнаваемости: стал тяжелым, болезненным, затравленным; даже воздух вокруг его темных завитков на висках и обтянутых чересчур жизнерадостной курткой плеч потемнел и задрожал.       — Не ссоритесь, надеюсь? — обманчиво дружелюбно поинтересовался Какаши; Наруто кожей почувствовал вибрирующее, исходящее от него напряжение. — А я думаю, нужно пойти посмотреть, как у тебя дела идут, Наруто. Работаешь или так, болтаешься без дела? А ты смотрю тут уже нашел, с кем…       — Ну, тогда не буду мешать, — теперь напускное дружелюбие, едкое, как кислота, лилось уже из Обито, — твоему новому сотруднику приживаться на рабочем месте. Пойду, пожалуй. — И затем, чуть склонившись к Какаши, выставив напоказ красные капилляры на белках глаз, добавил: — До скорого, да?       Наруто на секунду показалось, что он хочет его ударить, и уже сжал в карманах кулаки, как Обито резко изменился в лице, напустив на него выражение расслабленного равнодушия, ловко и легко развернулся и зашагал к подъемникам.       — Что это, — выдавил Наруто, провожая взглядом его постепенно удаляющуюся спину, — было сейчас вообще?       Какаши помолчал с пару секунд, достал из нагрудного кармана телефон.       — Ямато, — скомандовал он, когда из динамиков выстрелило бойкое: «Да! Слушаю!». — Смени моего новичка на зеленой трассе. Ага. Ненадолго. Да, дела. — Сбросив вызов, Какаши обратился к Наруто: — Пойдем, прогуляемся.       Небо стряхивало на горы седой снег. Ветер в этой части склона был безжалостным: выл, задувал в рукава и под куртку неласковый колючий снег. Наруто шагал рядом с Какаши, шмыгая носом и черпая бортами ботинок снег, который становился глубже и глубже.       — Мы куда идем-то? — Наруто покосился на Какаши, который, казалось вообще не собирался останавливаться. — Далеко еще?       — Пришли почти.       Наруто нехотя продолжил шагать; холод обнимал колени, обступал со всех сторон. Они вышли на открытое плоскогорье, откуда разбегались следы шин к коттеджному поселку, шале и, наверное, к деревне, в которой жил Киба. Наруто с любопытством вертел головой, пока не сообразил — это, видимо, какой-то короткий секретный путь к трассам повышенной сложности, куда его несколько месяцев назад по просьбе Какаши возил Ямато.       Ступни замерзли окончательно — даже сквозь шерстяные носки чувствовались холод и проникающая через швы влага. Шаг, другой, третий, еще один, пятый, шестой, седьмой, еще, еще, одиннадцатый… В колени набивалась усталость, хотелось повернуть обратно. Только Наруто открыл рот, чтобы высказать недовольство, как Какаши остановился.       — Пришли.       Наруто огляделся. Вокруг не было ничего и близко похожего на сложные трассы — крутой спуск, лес внизу, ущелье впереди, плохо раскатанная трасса сзади. Деревья внизу распадались надвое, образуя трещину — там, скорее всего, текла река. Безликая невыразительная пустошь, тусклый серый снег, странное ощущение огромности и опустошения одновременно.       — И зачем мы тащились сюда?       Какаши не спешил отвечать. Сунул руку в карман, достал пачку сигарет.       — Ты куришь? — удивился Наруто.       — Нет, — щелкнул зажигалкой Какаши. — Курить вредно, Наруто, и дорого. Особенно в нашей профессии. И я сейчас не про деньги. — Прикуривая, Какаши метнул по-учительски назидательный взгляд и тут же пояснил: — У Ямато конфисковал утром. Одну можно. И только здесь.       — Почему? — Наруто уже начинал чувствовать себя идиотом.       — Не узнаешь? — Какаши обвел коротким жестом ущелье внизу.       Наруто еще раз огляделся, как резкая догадка вгрызлась в его мозг глыбой льда, болезненной и внезапной.       — С другой стороны, как бы ты узнал, — рассудил Какаши. — Ты маленький тогда был. С этого ракурса понять, наверное, невозможно… Да, Наруто, вон там, — он ткнул сигаретой вниз, в направлении расселины между деревьев, где, как решил Наруто, бежала река, — место, где Девятихвостый делает поворот, и где свалили лес, расчищая полосу для спасательного вертолета. До сих пор в там ничего не выросло. Да, — Какаши втянул дым и сухо кашлянул, — там погиб твой отец.       Кровь забурлила в висках, залила щеки жидким пламенем. Взревела в ушах.       — Зачем? — выдавил Наруто.       — Ну, причин много. — Какаши снова затянулся дымом и закашлялся. В уголках его глаз выступила влага, и он часто заморгал. — Первая и самая на первый взгляд неочевидная — Обито. Глупо скрывать от тебя… Твой отец был моим тренером — это, насколько я помню, ты знаешь от Цунаде — и погиб, когда я был подростком. Обито… Мы с детства знакомы, он тоже у него тренировался. У них испортились отношения под конец. Из-за… — Какаши нехотя вздохнул, — меня. Видишь ли, Обито считал, будто я влюблен в Минато, твоего отца, поэтому бросил спорт.       — Влю… что? — Наруто вдруг понял, что у него пересохло во рту — слова скомкались в горле, запутались, и он не знал, какое выбрать, чтобы произнести.       — Ну, — поморщился Какаши, — это важная часть истории, поэтому я тебе это рассказываю. Видишь ли, Обито, с тех времен так и не отпустил эту мысль. У него было достаточно причин, чтобы обижаться на твоего отца, но он зачем-то выбрал эту. Он не любит тебя, Наруто, потому что невольно видит тебя его продолжением.       — Так, — глаза казались раскаленными камнями, сердце быстро колотилось в груди, — ладно. Допустим. Мне не особенно хотелось это слышать, знаешь ли… Он все-таки мой отец, а не друг или…       — Да, поэтому я прошу тебя поменьше с Обито контактировать. — Какаши снова посмотрел туда, где в немом молчании расступались деревья, и где, по его словам, погиб Минато. — Это ничем хорошим для тебя не кончится.       — Постой. Ты хочешь сказать, он как-то причастен…       — Нет, — отмахнулся Какаши. — Ему было тринадцать или четырнадцать лет, конечно, он к этому не причастен.       — Тогда я понимаю, к чему это все.       — Сложи дважды два, Наруто, — устало предложил Какаши. — Я привел тебя сюда, чтобы ты постоял здесь, подумал хорошо над своей идеей кататься на экстремальных трассах. Подумал, чем это может кончится. И насчет Обито тоже подумал бы — контакты с ним увеличат твои шансы на самый неблагоприятный исход. Ты, конечно, не маленький мальчик, чтобы тебя учить, Наруто, и я тебя не слишком хорошо знаю. Но я знал твоего отца, и, будем считать, предупредить тебя — моя обязанность.       Он затушил сигарету, истлевшую по самый фильтр, о примерзший к валуну снег. Наруто вдруг осознал, что Какаши сделал не больше двух затяжек, но его глаза до сих пор были покрасневшими, воспаленными.       — А Обито… — выговорил Наруто, — Обито, он с чего вообще решил, что ты влю…       Договорить он не смог. Какаши бросил на него короткий, слегка удивленный взгляд, но ничего объяснять не стал.       — Я еще раз советую тебе хорошо подумать, Наруто, насчет Девятихвостого и прийти к выводу, что эта идея неумная. А заодно припомнить, что произошло на трассе «Акацуки». — Подумав немного, Какаши повертел в руках окурок и, решив, видимо, не портить заснеженный пейзаж, сунул его в карман. — Вернуться к своим подросткам сам сможешь?       Наруто растерялся из-за резкой перемены темы:       — Да вроде…       — Хорошо, — кивнул Какаши. — А то мне в другую строну… Ну, не грусти. Я пойду.       Он ушел, оставив после себя только пепел на снегу, неглубокие следы и запах сигаретного дыма. Наруто на секунду показалось, что к нему примешались запахи горелого дерева и вертолетного топлива, но ветер-обманщик быстро подхватил их и унес далеко-далеко.       Наруто захотелось, чтобы он выловил из его мозга слова Какаши, вытащил через рот и тоже унес, но это было невозможно. Он так и стоял, пытаясь справиться с тошнотой, которая все сильнее пульсировала на дне желудка. Нарастающая тревога вмешивалась в кровь, слюну и пот. Грудную клетку будто начинили сухими и острыми опилками.       Все пытаются его отговорить, никто не понимает, как для него это важно. Какаши. Цунаде. Сакура. Даже Саске…       Саске.       Отчаяние едва не затопило легкие.       Ведомый смутным чувством, Наруто запустил руку в карман и разблокировал экран деревянными от холода пальцами. Сердце вздрогнуло, заметив единицу в красном пузыре, повисшем на иконке мессенджера, и потеплело окончательно, когда Наруто открыл непрочитанное сообщение.       «Во сколько вернешься».       Саске спрашивал: «Во сколько вернешься».       Наруто ухватился за сообщение, как за невидимую нить, направляя мысли в безопасное русло. От утренних сомнений не осталось и следа. Никогда он от Саске не откажется.       Никогда.