home alone

***

      Как чувствует себя загнанный в угол зверь, забившийся по краям своей клетки от банального страха неизвестности и тошнотворного чувства опустошённости и собственной слабости при виде жуткой кожаной плётки жестокого дрессировщика или устрашающей двустволки жадного браконьера? Он либо покорно сжимается в узелок и терпеливо принимает на себя удар, либо свирепо бросается на обидчика, всеми силами показывая острые зубы и когти.       Рома нервно скалится и незаметно подрагивает, осознавая всю убийственность его нынешнего положения. Он впервые за долгое время позволил себе побыть слабым наедине с самым омерзительным для него человеком — самим собой. Он был откровенен и искренен, оттого уязвим и жалок. Скрытая от чужих и даже своих глаз теневая личность должна была быть беспощадно раздавлена собственными руками, но в итоге оказалась каким-то чудом спасена и нетронута.       И ее проявление на виду у постороннего мальчишки неплохо ударило по гордости и самолюбию. Рома тогда действительно почувствовал себя затравленным зверьком, над которым царственно возвышался кровожадный живодёр. Только Пятифан не мелкий грызун, которого можно сжать в кулачок и выпустить наружу кишки. У него, помимо выработанного жестокими законами улицы паршивого характера, козырь в рукаве в виде нескольких лет усиленных тренировок по боксу, результат которых находит применение в очень немногих случаях. И прямо сейчас у него неистовое желание как раз-таки вытащить своё секретное оружие и проехаться по довольной смазливой мордашке с новенькими очками в толстой оправе на переносице.       Рома и правда замахнулся рукой на удовлетворённого нынешним моментом Петрова, но взгляд на ситуацию с совершенно иного ракурса остановил его гневный порыв.       Пятифан ничем не лучше.       Он измывался, отнимал сокровенное, безо всяких угрызений совести зачитываясь секретными записями, наговорил грубостей, возможно, даже разбил сердце. И делал это нарочно, дабы утолить неумолимую жажду потешить своё эго. А Антон лишь случайно стал свидетелем откровенного разговора Ромы с фантомной фигурой его отца и никак не собирался измываться, лишь пытался показать, что ему можно доверять.       Пятифан тяжело дышит, видя заячий испуг в чужом лице, и... смотрит.       Смотрит, не отрываясь.       У Антона удивительно голубые глаза, яркость которых не скроет даже толстенная линза очков. Рома невольно вспоминает мамин уставший взор таких же лазурных очей и ощущает нечто тёплое и приятное, разливающееся по груди. Кажется, это дежавю? Он когда-то так же заглядывал в мамины глаза и ощущал такое же сладостное удовлетворение детской привязанности. Мама его тогда любила. И он её тоже.       Антон удивительно похож на его мать: умный, но притомлённый взгляд светлых глаз, очки, добавляющие пару баллов айкью, и одновременно и мягкость, и строгость, граничащая с перфекционизмом и странным изяществом, во всех действиях. Рома думает не о той незнакомой женщине, с которой он делит крышу над головой, а именно о маме, о самом родном человеке, оставшемся в далёких воспоминаниях о слишком рано закончившемся детстве. Он ни капли не похож на неё: у него смуглая кожа, тёмные волосы и какая-то природная резкость и бесцеремонность во всех делах и поступках.       Пятифан нарушает гробовую тишину, неконтролируемо выдавая что-то наподобие:       — Ты на мою маму похож.       Антон в ответ даже не моргает, застыв на одном месте. Испуг и страх сменяются недоумением и растерянностью, а позже — смущением и... обольщением?       — А ты — на моего папу, — тихо отвечает Петров и приподнимает уголки бледных губ, добавляя: — Очень.       Про мать было лишнее. Явно.       Рома случайно ляпнул и теперь жалеет. Кто его тянул за язык? Он минуту назад хотел ему набить морду! Наверняка Петров что-то уже фантазирует о новом этапе в их отношениях и таянии огромного ледника между ними. Как выкрутиться?       — Слушай, ты же с Полиной дружишь... — неуверенно начинает он.       Антон несмело кивает, видимо, вспоминая, что он к ней и их дружбе немного охладел с появлением нового товарища.       — Она мне нравится, — выкидывает Пятифан и мысленно бьёт себя по лбу. Кувалдой, проламывая череп.       Петров вскидывает бровь, негромко прыскает в кулак и моментально становится серьёзным.       — Рома, — тон удивительно суровый для его внешней безобидности и добродушия. — А ты — мне.       Пятифан соврёт, если скажет, что ни капли не удивлён. Он ожидал от Антона невнятно промямленного ответа, что-то вроде: «Тогда я не буду тебе мешать». Но не прямое признание в симпатии. Рома солжёт, если заявит, что сердцебиение не учащается до скорости ракеты, пробивающей стратосферу. Ему впервые признались так, напрямую. Не маленькими записками с аккуратными сердечками, которыми только печь топить, а живыми словами, откликающимися где-то глубоко в левой стороне груди.       — И... — Пятифан прочищает горло, — что мне с этим делать? — глупый вопрос. Боже, да он чувствует себя бесхарактерным салагой.       — Собираешься рассказать всем? Вперёд.       Антон выглядит поразительно уверенным в своих чувствах и словах. Он, наверное, из тех, кто не пустословит и в каждую реплику вкладывает смысл, делая её ценной и весомой. Рома поражён. Петров буквально бросает ему вызов, и Пятифан чувствует себя марионеткой с ниточками, искусно дёргающимися умелым кукловодом.       — Антох, ты же понимаешь, что таким, как ты, житья нет? Тебя живьём закопают, тебя это не волнует? — Рома старается найти хоть каплю здравого смысла в необыкновенно существенных словах Петрова.       — Нет, — отчеканил Антон.       Рома возбуждённо вздыхает и прикладывается лбом к первому попавшемуся дереву. Шершавая кора больно царапает тонкую кожу, оставляя некрасивые ссадины на лице. Антон совсем спятил. Гомосексуальность что, разрушает способность рассуждать и мыслить?       — Ты же сам узнал мой секрет и хотел им распорядиться так, как вздумается. И сейчас пытаешься выставить меня виноватым в том, что я пытаюсь смириться с участью вечного изгоя-педика? Я готов, Рома. Вперёд.       Бьёт по больному, щенок. Пятифан ударяет по стволу, игнорируя режущее покалывание в руке, и резво подходит вплотную к Петрову, пытаясь отыскать остатки ума и сообразительности в светлой голове.       — Ты с дуба рухнул, Петров? — рычит Рома. Никто не смеет играться с ним. — Я ведь и правда могу тебе устроить незабываемую школьную жизнь. И она явно не будет сладкой, как твоя излюбленная «Турбо».       — Ты и про мои вкусовые предпочтения в курсе? Следишь за мной, Пятифан?       Блять, какой же мудак. Он откровенно насмехается над ним, сохраняя при этом самообладание и до глупости серьёзный вид. Рома отворачивается, сжимая вспыхивающие от ярости кулаки. Да его этот очкарик даже всерьёз не воспринимает!       — Что же ты на драках не такой борзый, а? — оглядывается Пятифан. — Смелости нахватался? То, что ты увидел, как я там сопли жую, не сравнится с твоим грязным секретом, Тоха.       Антон ничего не отвечает, и Рома чувствует осторожную хватку на своём плече. Петров обманчиво робко сжимает его и резко мажет губами по чужому уголку губ. Пятифан с отвращением отталкивает очкарика, борясь с неумолимым намерением плюнуть в Петровскую физиономию и разорвать его грязный рот.       — Тебе не жить, — тыча пальцем в Антонову грудь, выплёвывает Рома и видит наглую ухмылку.       Шестерёнки переклинивает, тормоза срываются, и Пятифан бьёт прямо в скулу и кругом обходит оседающего на земле и придерживающего ладонью место боли Петрова.       — Скажешь кому-то хоть слово — будешь получать так каждый день. Каждую чёртову минуту. Поняла, бабочка? — напоследок бросает Рома перед тем, как уйти.       Пятифан, не разворачиваясь, механически подносит палец к месту прикосновения и чувствует, как жар припадает к щекам. И почему сердце так бешено бьётся, а место противного слюнообмена так приятно жжёт?

***