***
У хулиганов нет ничего. Ничего, кроме высосанных из пальца и малочисленных остатков мозга в голове «принципов» и «кодексов чести». Бей до зубного фарша, унижай до падения на колени, растаптывай до жалких рыданий, но при этом соблюдай какие-то «понятия», без представления о которых ты автоматически превращаешься в бездушный мешок с органами и костями. И откуда абсолютные отбросы и изгои общества в виде жалкого материала для будущих уголовников ведают о «чести» и «достоинстве», если для них эти два слова ограничиваются непонятным стремлением пристать к кому-то с предложением выйти «раз на раз»?
Рома не знает, в какой именно момент его идеальную жизнь настигла та самая точка невозврата, ставшая началом конца. Его детство никогда медом не казалось и не пахло: отец служил сначала в Афганистане, а теперь — прикормкой для земляных червей; там же и безвозвратно похоронены их с матерью теплые отношения без надежды на реабилитацию. С ее работой средств на жизнь хватает, а вот сил и желания — нет. Так и роняет чужие морды и зубы на асфальт, вымогая долги и вкладыши из-под жвачек, тем самым хоть как-то чувствуя себя живым.
Он никого не щадит. Разбивает носы направо и налево, наслаждаясь ужасом в глазах напротив и кровяными фонтанами на противных рожах. Отбирает игрушки, вожделенно слушая плач и мольбы о возврате драгоценной вещицы, зная, что у самого таких безделушек дома куры не клюют. Спасибо мамочке, у которой язык любви — это подарки. Ну, или такой своеобразный способ искупления вины за большой и толстый болт, который она положила на сына несколько лет назад. Или... или.
Если в пятифановской крови отсутствуют какие-либо зародыши милосердия и пощады, тогда почему он сейчас провожает замухрышку-очкарика до дома и носит за ним портфель? Тяжеленный, кстати. Рома воображает себя могучим Атлантом, на своих крепких плечах держащим небосвод. Только от небесной лазури у петровского рюкзака только голубой цвет. «Вточь подстать его ориентации», — жестокая шутеечка неосознанно проплывает в голове, отчего Пятифан глумливо хихикает и ловит на себе недопонимающий взгляд таких же голубых глаз.
— Боишься меня, Антоха? — выдает Рома и наблюдает за бесовской борьбой в чужом выражении лица. Думает, сказать правду или соврать.
— С чего бы? — минуту поразмыслив, непринужденно отвечает Петров. — Ты меня защитил. Спасибо тебе.
Антон
очаровательно глупо улыбается, демонстрируя ряд верхних зубов, и протягивает руку для последующего пожатия. Интересно, гомосексуальность передается через прямой контакт с больным? А еще у Петрова два передних зуба выпирают, прямо как у лесного зайца. Рома мысленно приставляет к светлой голове пару длинных ушей и... фыркает. Антон тут же меняется в лице и убирает дружелюбно направленную ладонь назад, разочарованно поправляя куртку.
— Дальше я сам, — он той же рукой тянется к своему рюкзаку, по-хозяйски лежащему на чужой спине, и с трудом натягивает его на себя. — Пока, — быстро бросает сухое прощание и так же бойко уходит. Некрупная фигура ускользает из вида и спешно отдаляется от Роминого взора. Обиделся, что ли? А на что он рассчитывал? Что Пятифан с радостью за ручку его возьмет, потом пальцами с ним переплетется, а на прощание неуклюже губами по щеке промажет? Какая нелепость.
Рома хмыкает и идет в свою сторону. Домой. Мамы, наверное, нет. Как и желания жить.
Он неспешно прогуливается по лесной чаще, на которой произошла сегодняшняя стычка. Идти домой не хочется так же, как и в школу. Завтра, послезавтра, через неделю, через месяц... он так бы и провел свою гнилую жизнь в этом лесу. Пятифан интуитивно преодолевает расстояние, проходит сквозь принимающие самые жуткие и изощренные позы деревья, совершенно не ведая, куда ведут его ноги. И останавливается.
Отцовский дуб.
Рома мягко оглаживает крепкий ствол и смотрит вверх. За много лет дерево выросло до внушительных размеров и высот. Видимо, его рост каким-то парадоксальным образом так или иначе связан с нарастанием суицидальных мыслей и осознания собственной никчемности у Пятифана младшего.
Рома сбрасывает школьную сумку куда-то в сторону и садится напротив, осматривая его, словно живой отцовский силуэт. Он внимательно рассматривает шероховато-жилистую древесную кору, вспоминая сеть морщин и теплоту глаз на родном лице. Папа всегда был, есть и остается для него героем. Но ведь герои никогда не оставляют жертв в беде. Тогда почему он его покинул? Почему оставил на растерзание голодному зверю под именем «реальность»?
— Если бы ты был жив, — начинает он и ежесекундно обрывает речевой поток. В глазах накапливаются проклятые слезы. Пятифан лихорадочно смахивает их, негромко всхлипывая, и горько добавляет: — Все было бы по-другому.
Рома снимает шапку и безумно тянет себя за волосы, норовясь сорвать скальп и подохнуть в страшном лесу, как жалкая бездомная псина. Без имени, без хозяина.
— Мама бы меня любила. А я бы не стал таким, — пауза, — уебком.
Пятифан смотрит на собственные сбитые костяшки на руках и бьет ими по мягкой земле, собирая на них грязь и влагу. Отец наверняка им не гордится. Стал бы он его оправдывать перед богом? Но Роме не нужен безоговорочный вход в рай. Он заслуживает тысячелетних пыток в кипящем котле в окружении множества злорадствующих чертей. Таких, как Бабурин. Или хуже. Таких, как он сам.
Пятифан еще несколько минут молча смотрит на дуб. Вечереет. Мама волноваться... не будет. Рома всем телом ощущает холодную дрожь и чье-то присутствие. Он смотрит вдаль и замечает знакомую куртку, прячущуюся за кривым тонким деревом.
Рома спешно вытирает руками лицо и встает, отряхиваясь. «Пока, пап», — мысленно передает он и идет навстречу замешкавшейся фигуре.
— Петров, мать твою, — Рома вылавливает блондинистую голову и испуганный очкастый взгляд.
Антон пугливо озирается по сторонам и мирится с тем, что его поймали за слежкой. Он шутливо поднимает руки в знак капитуляции и произносит:
— Я просто подумал, что с моей стороны это было слишком грубо, и пошел за тобой, чтобы извиниться. А там...
А там Рома по-шизоидски болтает с растением и рыдает, как несмышленый слабый мальчишка. Какой позор.
— Забудь все, что слышал, — грубо чеканит Пятифан и возвращается за брошенной сумкой. За ним поспешно идет Петров и пытается уверить хулигана в том, что слезы — это «норма» и вообще, «выливать накопившиеся эмоции и чувства это хорошо». Блять, какой же бред. Пятифан чувствует себя героем передачи про психологическое здоровье, которую мама постоянно смотрит в свой редкий выходной. — Если ты думаешь, что таким образом помогаешь мне, то ни черта подобного. Ты вообще не должен был лезть и совать свой ебаный нос в чужие дела.
Антон, сам того не осознавая, открыл запретную книгу, отчего пытается найти своему по-детски наглому любопытству оправдание. Он мог окрикнуть Рому и пойти с ним. Мог, но не сделал. Потому что хотел расковырять чужую рану в угоду своей дрянной любознательности. Доволен ли он услышанным? Чувствует ли облегчение от того, что стал свидетелем проявления слабости у непобедимого Романа Пятифана — грозы шестого «В» класса школы номер семьдесят? Будет ли он теперь его шантажировать? Заставит ли заниматься с ним пидорскими непотребствами, дабы весь коллектив не узнал его сокровенную тайну?
— Эй, все в порядке. Я рад, что узнал тебя с новой стороны.
Рад. Он рад. Сученыш рад от того, что повел себя как грязная крыса и без разрешения ворвался в его внутренний, скрытый от взора чужих глаз мир. Пятифан замахивается кулаком, дабы уничтожить, перевернуть, разгромить эту петрову «радость», которая для Ромы ощущалась как злорадство, как вкус долгожданной победы над жестоким хулиганом.
И останавливается, видя зажмуренные испуганные глаза. Осознание. Переосмысление.
А ведь... Рома поступил так же, прочитав его дневник. Залез в душу, пощупал содержимое грязными пальцами и злобно проглотил, не пережевывая.
Один — один, Ромочка.
***
