Рядом.

Голова была тяжёлой. Мысли, казалось, вырвались из разума и пробегали большими полосами перед глазами, отчего мутнел взгляд. Смотреть было тяжело, поэтому пришлось опустить веки и сидеть в темноте. Находиться бы так вечно. Темнота не является ни чем-то плохим, ни хорошим, она обхватывает тебя своими чёрными руками, зажимает до боли в груди, до нехватки кислорода, однако теплоты от столь близкого контакта ты не получаешь. Тело начинает неприятно колоть, по нему проходит холодная, неприятная дрожь, и Нагито открывает глаза, вырываясь из чёрного плена. — Аккуратно, — протерев глаза, он видит перед собой Хинату, сидящего рядом на кровати, — я ещё не закончил с твоей рукой. Комаэда моргает несколько раз, и зрение постепенно начинает приходить в норму. Никаких бегущих строк перед глазами, никакого помутнения — ничего больше не было, лишь появилось осознание, что он снова выпал из реальности. Снова был не в себе, хотя, наоборот, ушёл вглубь слишком сильно, отчего потерял связь с живым миром, фокусируясь на своём собственном. Как обычно. Хината сидел рядом и держал его руки в своих. Первым в глаза бросилось обилие порезов на внутренней стороне предплечья: более свежие, которые были значительно глубже, носили ярко-красный цвет, другие — более старые — хоть и были бледнее, всё равно выделялись на коже. До вен, по всей видимости, в этот раз дело не дошло. Нагито едва склонил голову набок и немного поморщился, наблюдая за тем, как Хаджиме промывает раны перекисью, а затем обрабатывает кожу вокруг них антисептиком. Он просто повторяет всё то же самое, что сделал с правой рукой, ведь та уже была забинтована. — Прости, — тихо произносит Комаэда, пытаясь унять дрожь в голосе. Ему неприятно. Неприятно не то, что Хаджиме сейчас сидит с ним, накладывает повязки, а то, что он своим поведением вынуждает шахматиста это делать. Вынуждает заботиться о себе, когда никто и никогда об этом даже не задумывался, ставит в неловкое положение, являясь ужасным другом, из-за которого постоянно происходят неприятности. Ненависть к себе снова накрывает с головой, и Нагито сгибает правую руку в локте, заставляя порезы под бинтами отозваться ноющей болью. — я снова достав…. — Не надо. — Хината мягко разгибает его правую руку и наконец, поднимая взгляд, смотрит счастливчику в глаза. — Не наказывай себя. Нагито не может. Ему хочется докончить свою фразу словами о том, насколько он отвратителен, что ему и жить на этом свете права нет, хочется снова делать себе больно, пока кровь не будет вытекать из ран, а боль не будет вытеснять эти мысли. Желание вредить себе, появляющееся под давлением собственного разума и чувства ненависти к своему существованию, сталкивается сейчас с непреодолимой преградой в лице Хаджиме, не позволяющей более сделать ничего плохого. Взгляд у Хинаты тёплый, хоть и уставший. Он смотрит, не осуждая и не злясь, однако привычно добрые огоньки в глазах выдают плохо скрываемую печаль, отчего в глазах самого Комаэды начинает щипать. Хаджиме осторожно гладит ладони счастливчика, пытаясь небольшой лаской успокоить его и отвлечь от навязчивых мыслей, но судя по лицу Нагито, это не помогает. Шахматист боится. Страх не успеть однажды вовремя заставляет кровь в жилах леденеть, а руки — дрожать от беспомощности. Несмотря на вечные слова счастливчика о том, что его «удача» не даст ему так просто умереть, Хаджиме так не считает. Иногда перед глазами предстают картины, на которых у Нагито дёргается рука, и он перерезает себе вену, а затем, для завершения, тянется ко второй и лежит на полу, замерзая в одиночестве… Хаджиме притягивает Комаэду к себе, обнимая. Тот легко поддаётся и утыкается носом в ямку между ключиц. Изо всех сил прижимаясь к парню, Нагито закрывает глаза, боясь снова провалиться в темноту, однако этого не происходит. Он лишь чувствует, как на этот раз его обхватывают руки Хаджиме, приносящие тепло, которого порой так не хватает. Темнота не снаружи — она внутри Комаэды, однако Хинате удаётся её вытеснять, и счастливчик каждый раз этому удивляется. Они оба настолько обычные, но в то же время уникальные, что делает их похожими и заставляет цепляться друг за друга, создаёт эту незримую, но крепкую связь. — Я рядом. — говорит Хаджиме, проводя по волосам Комаэды пальцами, — я хочу, чтобы ты это знал. Но и хочу, чтобы ты оставался со мной в этом мире. — Прости ещё раз…— беспомощно протягивает Нагито, слыша в ответ едва различимый вздох. — Я знаю, что тебе тяжело, и, если честно, мне и представить страшно, что ты чувствуешь глубоко внутри, но я очень хочу, чтобы ты не заверял меня, что ничего не случится и продолжал причинять себе вред, а старался больше так не делать. — он перестаёт проводить по волосам Нагито рукой, немного отстраняет его от себя, чтобы заглянуть тому в глаза, — я не хочу тебя терять. Он произносит это тяжело, серьёзно, пытаясь вложить в последнее предложение все те эмоции, которые возникают у него при виде сидящего у стены безжизненного Комаэды. И у него получается донести до Нагито свою мысль, потому что по телу счастливчика бегут холодные мурашки. Нагито ничего не отвечает, лишь смотрит в его глаза, пытаясь что-то найти. Так проходит несколько минут, хотя для Хинаты поток времени кажется вечным, после чего счастливчик дотрагивается до его руки своей и едва слышно выдыхает. — Я постараюсь. — говорит он, нервно поддаваясь вперёд и утыкаясь носом Хаджиме в грудь. — честно. Хината слегка кивает и проводит рукой по волосам Комаэды. Он будет рядом.