Я буду хорошей

Костюм был из серо-зеленой кожи. Противный, скрипучий, похожий на утопленника. Пиджак и узкая юбка. Он висел в шкафу, и Славку передергивало, когда руки случайно задевали его мертвую плоть. Славка сама не знала, как так вышло, что она вооружилась металлической линейкой и принялась процарапывать в костюме бороздки. Всё случилось как-то само собой, зеленоватая кожа приятно сопротивлялась, морщилась под давлением линейки, и линии выходили рваными, похожими на ёлочки. Это как скоблить ногтем клеенку, но лучше. А теперь мама орала, а Славка растерянно прижимала к горящей щеке ладонь. И далеко-далеко, в прошлой жизни осталось всё хорошее, а Славка стояла посреди учиненного вроде бы ею хаоса и не понимала, как здесь оказалась. На шум прибежал папа, кинулся к Славке, поднял ее на руки, прижал к себе, и от этого Славка разревелась, а он успокаивал, не понимал, что произошло, и о чем-то говорил с мамой, но слова скользили мимо Славки. Только одно застряло, воткнулось в мозг. Наказать. К Славке резко вернулась способность слышать. — Ты же всё равно в него уже не влезаешь, — сказал папа. — И что? Такая дорогая вещь! Итальянская, фирменная… А она, эта дрянь… Мама плакала, и Славка отчаянно возжелала снова разучиться слышать, а еще лучше — исчезнуть вовсе, просто испариться, перестать быть. Папа спустил Славку с рук, и это показалось обидным, но справедливым. Она не заслужила утешения, не заслужила ласки. — Иди к себе, я сейчас, — сказал папа, и Славка послушалась. Она поплелась в комнату и села на кровать. За стенкой противно ныл Илья — он всегда ноет, надоел! — и причитала мама. Славка вытащила из-под одеяла плюшевого тюленя и уткнулась в него носом. Стало немного легче. Папа не шел долго, и в Славке начала крепнуть уверенность, что он их бросил. Мама ведь предупреждала! И когда он наконец заглянул в приоткрытую дверь, Славка снова разрыдалась — от облегчения. Папа сел рядом, молча обнял, поцеловал в макушку, заставляя ком в груди подрасти еще немного, а потом, когда Славка успокоилась, сказал: — Слав, ты же понимаешь, мне придется тебя наказать. Славка кивнула. Она понимала. Что-то звякнуло. Славка подняла голову и увидела на тумбочке линейку. — Зачем ты испортила мамин костюм? Славка пожала плечами. — Слав. — Так просто. Папа разочарованно выдохнул, поерзал, устраиваясь, и Славка впервые в жизни сама легла поперек его колен, понимая, что именно это и заслужила. Боли шлепков Славка почти не почувствовала, потонув в пучине горькой обиды на себя. Почему всё так? Почему она плохая, почему всегда всё портит? Шлепки прекратились, и Славка испуганно всхлипнула. Ну вот, папа тоже всё про нее понял, понял, что жить с такой гадкой дочерью не может, сейчас встанет и уйдет. Славка отчаянно вцепилась зубами в тюленя, чувствуя, как мех щекочет дырку на месте недавно выпавшего зуба. — Еще не всё, — очень грустно сказал папа и потянулся за чем-то, мазнув по Славкиному заду рукавом. Славка подняла голову, успела увидеть линейку, всё поняла и разревелась, заголосила, даже не почувствовав ничего толком. Кажется, было еще несколько ударов, но Славка вся сжалась, отстранилась, мысленно став размером с горошину, и откуда-то оттуда исступленно зашептала: — Я буду хорошей, я буду хорошей, я буду хорошей! Линейка упала на пол, папа испуганно забормотал что-то, помог Славке подняться, обнял, но всё уже снова плыло мимо, не цепляя. — Слав, ты поняла, за что я тебя наказал? Папа, кажется, повторил вопрос несколько раз, и Славка наконец буркнула, чтобы он отстал: — Потому что я плохая. Вообще-то это низко — вот так стыдить, заставлять говорить вслух то, что все и так знают. Как в тот раз, когда «кто-то» съел все мамины конфеты. Следы шоколада и так вели к Славке, зачем вытягивать признание? Но папа почему-то расстроился, воскликнул: — Ты не плохая! Слав, ты плохо поступила, но ты не плохая. Слышишь меня? Славка нехотя кивнула, желая только одного: чтобы ее оставили в покое. — Просто запомни, что нельзя портить мамины вещи, — совсем уже несчастным голосом сказал папа. Славка кивнула, и он снова поцеловал ее в макушку, а потом наконец ушел. Славка посидела какое-то время на кровати, обнимая тюленя и наконец чувствуя, как проступают запоздалым жжением шлепки. Линейка тускло блестела, выглядывая из-под кровати. Славка отложила тюленя, нагнулась, подняла линейку и погладила ее, пытаясь ощутить оставшееся от папиной руки тепло. Он же не уйдет? Не уйдет? — Я буду хорошей, — прошептала Славка. Кожа на руке приятно сопротивлялась, морщилась под давлением линейки, и линии выходили рваными, похожими на ёлочки.