Стой

      Воздух в комнате Ривена был густым, как смола, и таким же тягучим. Он стоял посреди беспорядка — разбросанная одежда, пустые бутылки, зеркало с трещиной, отражавшее его искажённое лицо. В голове стучало, пульсировало, билось ритмом одного-единственного образа. Её рука на его щеке. Его пальцы, сжимающие её локоть. Молчаливое понимание, которое висело между ними, как проклятие.       Ривен с силой провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть картинку, но она въелась в сетчатку, жгла изнутри. Он не ревновал. Нет. Ревность — это для слабаков, для тех, кто позволяет чувствам править собой. Он был зол. Бешено, животно зол. Потому что Муза — эта бледная, сломленная тень — вдруг оказалась способна на что-то, что не принадлежало ему. На доверие к другому.       «Она моя, — шипел в его голове голос, похожий на его собственный, но более тёмный, более острый, какой-то другой. — Моя марионетка. Моя игрушка. Моя ошибка».       Но она не была его. Она была ничьей. Или — что было ещё хуже — она медленно, по кусочкам, словно становилась Дэновой. И это было невыносимо.       Ривен ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула, на костяшках выступила кровь. Боль была острой, чистой, почти приятной. Она вернула его в реальность. В реальность, где он — Охотник Розалинды. Где его слово — закон. Где он мог бы приказать, и Дэна бросили бы в ту же самую камеру, где пытали Музу. Где он мог бы прийти к ней ночью и забрать её силой, доказать, что только он имеет право трогать её, ломать её, а потом собирать заново.       Но ещё была и та самая нить. Та невидимая, душащая связь, которая тянула его к ней не как к добыче, а как к чему-то потерянному и необходимому. Она молчала сейчас, будто оборвалась, но её отсутствие было хуже любого натяжения. Оно оставляло внутри ледяную пустоту, которую не мог заполнить ни гнев, ни белый порошок, ни тело Беатрикс под ним.       Он снова увидел её лицо в тот момент, когда Дэн стирал её слезу. В её глазах не было той пустоты, которую он видел раньше. Там было что-то мягкое. Что-то почти живое. Что-то, что принадлежало не этому миру, не этой реальности, а какой-то другой, где его не было.       «А может, и было, — пронеслось в голове. — Может, именно поэтому она смотрит на него так, будто знает его сто лет».       Мысль была абсурдной, безумной. Но она укоренилась, как заноза. Ривен зарычал, схватил со стола ближайшую бутылку и швырнул её в то самое зеркало, ненавидя себя за то, что сходит с ума. Оно разлетелось вдребезги, и его отражение рассыпалось на десятки осколков, каждый из которых смотрел на него пустыми, обвиняющими глазами.       Он должен был увидеть её. Сейчас. Немедленно. Доказать себе, что она всё так же сломлена, так же одинока, так же принадлежит только боли — и, следовательно, только ему, потому что он был источником этой боли.       Он выбежал из комнаты, даже не надев куртку. Холодный коридор Алфеи встретил его ледяным дыханием.       Где она? У Дэна? В своей комнате? В библиотеке, куда она так часто уходила, будто искала в книгах ответ на вопрос, которого никто не задавал?       Ривен почти бежал, не замечая испуганных взглядов учеников, шарахавшихся от него в стороны. Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, челюсть была напряжена до боли.

* * *

      В комнате Дэна пахло яблоками, потом и слезами. Муза сидела на краю кровати, трясясь, как в лихорадке. В руках у неё был маленький прозрачный пакетик с белым порошком.       Остатки. Последние остатки. Дэн стоял перед ней, бледный, с тёмными кругами под глазами и протягивал руку.       — Муза, отдай. Пожалуйста. Ты не понимаешь, что делаешь.       Она понимала. Она понимала слишком хорошо. Порошок — это дверь. Дверь туда, где лес был зелёным и живым, где воздух не пах кровью, где Ривен смотрел на неё не с ненавистью, а с той самой смесью восхищения и разочарования, которое она помнила до дрожи. Там, за этой дверью, он был её. Не Охотником Розалинды, не чужим, жёстким парнем с ледяными глазами, а тем, кого она убила. Тем, чью смерть она чувствовала на своих руках каждый день.       — Он зовёт меня, — прошептала она, не глядя на Дэна. — Я слышу его. Он говорит… он говорит, что скучает.       — Это не он, Муза! Это вещества! Это галлюцинации! — Голос Дэна дрогнул. Он пытался быть твёрдым, но сам был на грани. Видеть её такой — разбитой, зависимой, ускользающей в несуществующий мир — было больнее, чем любая физическая рана. — Наркота сломает тебя окончательно. Отдай!       — Я сломана уже давно! — она подняла на него глаза. В них не было слёз, только пугающая, стеклянная пустота. — Он сломал меня тогда, когда я убила его. А теперь… теперь я просто собираю осколки. И они режут. Постоянно режут!       Она резким движением вскрыла пакетик, наклонилась, чтобы вдохнуть. Дэн не выдержал. Он бросился вперёд, выбил пакетик у неё из рук. Белый порошок рассыпался по полу, как ядовитый снег.       Наступила тишина. Муза смотрела на рассыпанный порошок, потом медленно подняла взгляд на Дэна. И в её глазах что-то надломилось. Пустота сменилась яростью. Чистой, первобытной, животной яростью.       — Кто ты такой, чтобы решать за меня? — её крик сорвался с хрипотцой.       Она вскочила с кровати, её тело напряглось, как у загнанного зверя, и схватила первую попавшуюся вещь — тяжёлый стеклянный подсвечник со стола — и швырнула в него. Дэн едва успел отклониться. Стекло разбилось о стену с оглушительным звоном.       — Муза, успокойся!       — Не говори мне успокаиваться! — она рыдала теперь, слёзы текли по её лицу ручьями, но движения оставались резкими, агрессивными. Она потянулась к вазе с искусственными цветами, швырнула и её. Потом к книгам, к канцелярским принадлежностям. Всё летело в Дэна, в стены, в пол. — Ты не понимаешь! Мне нужно вернуться! Мне нужно исправить! Я должна была остановиться! Я должна была остановиться тогда, а не бежать!       Каждое слово было вырвано из самой глубины, истерично, пронзительно. Она не просто злилась — она разваливалась на части, и эти части летели в Дэна острыми осколками.       Он пытался подойти, схватить её за руки, обнять, обездвижить — что угодно, лишь бы остановить этот разрушительный шторм. Но каждый раз она вырывалась, царапалась, била. Её ногти оставили кровавые полосы на его руке.       — Он был моим! — выкрикивала она, задыхаясь. — А я его убила! И теперь этот… этот призрак ходит здесь, смотрит на меня своими ледяными глазами, и я ненавижу его! Ненавижу! Но я хочу его! Хочу, чтобы он стал тем самым! Хочу, чтобы он помнил! Чтобы он так же болел, как я!       Дэн отступил. Он стоял, прижавшись к стене, и смотрел, как она уничтожает комнату — и себя вместе с ней. Его собственное сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Он хотел помочь. Он клялся себе, что поможет. Но как? Как достучаться до того, кто добровольно ушёл в ад и запер дверь изнутри?       — Муза… — его голос был тихим, сломленным. — Я здесь. Я с тобой. Я не уйду.       Она замерла посреди комнаты, окружённая обломками. Плечи её тряслись, дыхание было прерывистым, хриплым. Она посмотрела на него, и в её взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на осознание, на стыд. Но оно тут же утонуло в новой волне отчаяния.       — Уйди, — прошептала она. — Просто… уйди. Оставь меня. Тебе же больно. Тебе плохо рядом со мной. Я тебя отравляю.       — Нет, — он покачал головой, но сил подойти у него уже не было.       — УЙДИ! — это был уже не крик, а какой-то надрывный вопль, полный такой боли, что Дэн физически почувствовал её у себя в груди.       Он не мог больше. Не мог видеть, как она разрывается на части. Не мог выносить собственное бессилие.       Он повернулся и почти выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Звук этого хлопка отозвался в нём глухим ударом, как приговор.

* * *

      Коридоры Алфеи в этот час были почти пустынны.       Дэн шёл, не видя ничего перед собой. В ушах всё ещё звенел её крик. На руке ныли царапины. Внутри всё было вывернуто наизнанку, опустошено. Он хотел помочь. Он так хотел помочь ей. Но она не позволяла. Она отталкивала, ранила, разрушала всё вокруг, включая его. И хуже всего было то, что он понимал её. Понимал ту адскую боль, которая гнала её в пропасть. Сам часто чувствовал то же самое — ледяную пустоту, бессмысленность, желание просто перестать существовать. Но у него не было той безумной, маниакальной идеи фикс, которая свела её с ума.       У него не было Ривена — ни мёртвого, ни живого.       Он не заметил, как почти столкнулся с кем-то, повернув за угол. Только когда знакомый, ненавистный голос прорезал тишину, Дэн поднял голову.       — Осторожнее, специалист. Не то споткнёшься и разобьёшь своё слишком прекрасное лицо.       Перед ним стоял Ривен. Не просто стоял — он будто заполнял собой всё пространство узкого коридора. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но глаза горели холодным, оценивающим огнём. Он смотрел на Дэна так, будто видел все его мысли, все его слабости.       Дэн попытался пройти мимо, не отвечая. Но Ривен ловким движением перегородил ему путь, упёршись плечом в стену.       — Куда так спешишь? — голос Ривена был язвительным, сладким от яда. — Не к своей новой питомице? Феечке разума, которая, кажется, совсем потеряла этот самый разум?       Дэн почувствовал, как по его спине пробежала волна жара. Он сжал кулаки.       — Отвали, Ривен. Не до тебя.       — Ой, какой нервный, — Ривен усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Дэна затрясло. — Что такое? Поцарапала? Или, может, плюнула в душу, как умеет? Она же мастер по разрушению, эта твоя Муза. Особенно когда под кайфом. А она, кажется, всё чаще под кайфом, да?       — Заткнись, — голос Дэна прозвучал низко, опасно. — Ты ничего о ней не знаешь.       — О, я знаю, — парировал Ривен, и его глаза сузились. — Знаю, что она предательница, и что-то задумала. Знаю, что она слабая. Знаю, что она смотрит на меня так, будто я съел её любимого хомячка в какой-то другой жизни. А ещё я знаю, что ты лезешь к ней, как моль на огонь. Думаешь, спасёшь? Обогреешь? Сделаешь своей? Смешно, Дэн. Она никогда не будет твоей. Она даже своей собственной быть не может.       Это было последней каплей. Всё, что копилось в Дэне неделями — усталость, боль, отчаяние, ярость от собственного бессилия — вырвалось наружу единым взрывом. Он не думал. Он просто двинулся вперёд.       Ривен, видимо, ждал чего угодно, но не этого. Дэн обычно был невозмутимой скалой и всегда казался более хрупким. Но сейчас в его движениях была звериная сила отчаяния. Он врезался в Ривена, прижал его к стене так, что тот аж хрипнул от неожиданности. Ладонь Дэна впилась в ткань куртки Ривена на уровне груди, вторая упёрлась в стену рядом с его головой.       Они стояли так, нос к носу, дыхание смешалось — прерывистое, злое, горячее. Дэн чувствовал, как бьётся сердце Ривена под его ладонью — так же часто и громко, как его собственное. В коридоре было темно, только далёкий тусклый фонарь отбрасывал длинные тени. В этом полумраке лицо Ривена казалось резче, глаза — ещё темнее, а чуть ниже...       Дэн замер. Его взгляд непроизвольно упал на губы Ривена. Они были слегка приоткрыты от напряжённого дыхания, и в уголке виднелась капля крови — видимо, он прикусил её, когда его ударили о стену. Что-то тронулось в глубине Дэна, что-то тёмное, запретное, о чём он никогда бы не позволил себе подумать. Ненависть и… что-то ещё. Что-то острое, жгучее, что жило где-то глубоко внутри него и сейчас проснулось, пульсируя в такт их общему бешеному ритму.       Ривен тоже не двигался. Он смотрел на Дэна, и в его взгляде промелькнуло непонимание, затем — та же самая дикая ярость, но в ней было что-то новое. Что-то внимательное, изучающее. Он тоже смотрел на лицо Дэна, в его глаза, на нервный пульс, бившийся на шее. Воздух между ними сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым.       Прошла секунда. Две. Вечность. И Дэн резко, почти с отвращением, оттолкнул Ривена от себя. Тот отшатнулся, но удержал равновесие, не сводя с Дэна глаз. На его лице играла смесь ярости, изумления и чего-то ещё, не поддающегося определению.       — Не трогай её, — прошипел Дэн, и его голос был хриплым, чужим. — И не трогай меня. Иди к чёрту.       Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Спину его пронзали ледяные иглы — он чувствовал на себе взгляд Ривена, пристальный, жгучий, будто оставляющий след на коже.       Ривен остался стоять у стены, тяжело дыша. Он медленно провёл большим пальцем по уголку рта, смахнул каплю крови. Потом посмотрел на свои пальцы, на красное пятно.       В голове стоял гул. Гул от ярости, от столкновения, от… от того странного момента, когда дыхание Дэна смешалось с его собственным, а в тёмных глазах специалиста он увидел не только ненависть.       «Чёрт, — подумал он. — Чёрт возьми, что это было?»       Но ответа не было. Был только всё тот же хаос внутри. Хаос, в центре которого была она. Муза. И теперь, как назло, возможно ещё и он.

* * *

      В комнате Дэна воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Музы. Она сидела на полу среди осколков, обхватив колени руками, и плакала. Плакала тихо, безнадёжно, будто все слёзы, которые она не проливала неделями, хлынули разом.       Потом слёзы кончились. Осталась только пустота, тяжёлая, как свинец. Она медленно поднялась, прошла через комнату, не глядя на разруху, и упала на кровать Дэна.       Она закрыла глаза. Темнота за веками была не страшной. Она была входом. Входом туда.       Сначала был только туман. Потом туман рассеялся, и она увидела лес. Не тот мёртвый, холодный лес, который окружал Алфею сейчас, а другой. Зелёный, живой, пропитанный запахом мха, сырой земли и свободы. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на земле золотые пятна.       И он стоял там. Её Ривен. Не в чёрной униформе Охотника, а в своей старой, потрёпанной куртке. Волосы спадали ему на лоб, а в глазах светилась та самая сложная смесь эмоций, которую она помнила так хорошо — усталость, боль, насмешка, и… что-то ещё. Что-то, что могло бы стать нежностью, если бы она дала ему шанс.       Он смотрел на неё, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка.       — Муза, — сказал он. Его голос был таким, каким она его помнила — немного хрипловатым, тёплым, живым. Не тем ледяным шипом, который резал её в реальности.       Она попыталась сделать шаг к нему, но ноги не слушались. Она могла только смотреть, жадно впитывая каждую деталь: складку у его глаза, шрам на щеке, как он стоит, чуть склонив голову набок.       — Я скучал, — прошептал он. И протянул к ней руки. Ладони его были обращены вверх, будто приглашая, будто предлагая забрать её, унести отсюда, из кошмара, в который она попала.       Сердце Музы сжалось от невыносимой боли и надежды. Она потянулась к нему, из последних сил пытаясь сдвинуться с места. Ещё чуть-чуть. Ещё немного.       — Ривен… — сорвалось с её губ.       Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё. Его губы шевельнулись…       И из уголка рта потекла струйка крови. Алая, тёмная, живая. Она вытекала медленно, заполняя линию губ, стекая по подбородку. Глаза Ривена расширились от удивления, затем в них появилась знакомая боль. Та самая боль, которую она видела в последний момент, когда её кинжал вонзился ему в спину.       — Нет… — простонала Муза. — Нет, нет, нет…       Но кровь текла всё сильнее. Теперь она лилась не только изо рта, но и из носа, из ушей, сочилась сквозь ткань его куртки на груди. Он всё ещё смотрел на неё, всё ещё протягивал руки, но они были уже в крови, липкой и тёплой.       — Муза… — его голос стал пузырящимся, захлёбывающимся. — Почему… ты остановилась?       Это были последние слова. Его образ задрожал, поплыл, как отражение в воде, и рассыпался на тысячи кровавых брызг.       Муза вскрикнула. Крик вырвался из самой глубины её существа, полный такого ужаса и боли, что, казалось, он мог разорвать ткань реальности. Она рванулась вперёд, пытаясь поймать исчезающие осколки, но её руки прошли сквозь пустоту.       Она проснулась.       Она лежала на кровати Дэна, вся в холодном поту, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Во рту был вкус меди. Перед глазами всё ещё стоял образ — его лицо, залитое кровью, его угасающий взгляд.       Дрожащими руками она потянулась под подушку. Там, в тайнике, который она сделала несколько дней назад, лежал ещё один пакетик. Маленький, почти пустой. Последний выход. Последняя дверь.       Она не думала. Мысли были сметены паникой, ужасом, всепоглощающим желанием убежать. Убежать от этого видения. Убежать от реальности, где он был мёртв, а другой — чужой. Убежать от себя.       Она вскрыла пакетик, наклонилась. Белая дорожка на зеркале от компакта, который она нашла в ящике. Глубокий, резкий вдох.       Пелена. Лёгкость. Тепло. Боль отступает, ужас тает. Лес снова появляется за веками, но он уже не зелёный, а какой-то размытый, нереальный. И он там. Он ждёт. Он не истекает кровью. Он просто ждёт.       Муза улыбнулась, слабо, безумно, и погрузилась в забытье, где не было ни Дэна, ни этого Ривена, ни Алфеи, ни боли. Только иллюзия леса и призрак того, кого она любила и убила. И бесконечное, всепоглощающее желание вернуться назад. Остановиться. Никогда не начинать бежать.       На полу, среди осколков, лежал разбитый подсвечник. Осколок стекла тускло блестел в слабом свете, проникавшем из окна, как слеза, которую никто не увидит.