Красивая пара

Алтан где-то слышал утверждение: если любовь в тебе — это сила, если ты в любви — это слабость. Это кажется чем-то из разряда «пацанских цитат» на фоне луны и волков, но теперь вспоминается все чаще. Потому что он влюблен. Банально, прозаично и по самые уши. Хуже всего, что он влюблен в собственного наемника, и это полный провал для него как для руководителя. Поначалу чувства были яркой иллюстрацией той самой поговорки, потому что он барахтался в этой любви и совершал глупости: зачем-то сделал так, чтобы Вадим был вынужден переехать в его дом, потом обязал его тренироваться вместе… Дальше был нужен следующий шаг: признание. Но Алтан его так и не сделал. Говорил себе, что не может и не имеет права рисковать, но на самом деле — просто испугался. Потому что Вадим сколько угодно мог шутить тупые шутки, или проявлять профессиональную заботу, или точить лясы, рассказывая байки про петербургских криминальных авторитетов, но всегда Алтан чувствовал дистанцию. Линию, за которую Вадим не заходил. Профессионал, чтоб его… Личную жизнь Вадим также не афишировал, и Алтан даже не знал, есть ли у него шанс. Хотя бы теоретический. В общем-то, он привык. Привык любить и скрывать любовь. Теперь эта любовь определенно в нем, а не наоборот, только неясно, в чем тут сила. Может быть, в том, что он по-прежнему не палится. Вздрагивает, когда где-то в документах видит имя «Вадим», фантазирует о нем в ду́ше, делает подарки. Последнее — его маленькая слабость, и Алтан заботится о том, чтобы Вадим не знал, кто его ангел-хранитель и фея-крестная в одном лице, кто устраивает его жизнь, решает его проблемы, наказывает особо дерзких ментов, имевших неосторожность его задержать по совершенно пустячному поводу… Это работает до тех пор, пока Вадим не отправляется на очередное задание, в общем-то обычное. Отличие — в менее просчитанных рисках, в паре неизвестных переменных. Вадим утверждает, что справится. Алтан в этом не так уверен, но оценивает план и дает добро. Вот только перед самым отъездом Вадима, когда тот заходит в оранжерею уточнить детали, Алтан срывается. Глупо, позорно, крайне несвоевременно. Вадим идет к дверям, а сознание Алтана паникует: ты видишь его в последний раз. Сознание паникует: он не вернется. Он не выживет. Его ранят, а ты даже не узнаешь. И когда Вадим через бесконечно долгие секунды берется за ручку двери, Алтан вскакивает с дивана и говорит: — Не езди. Вадим замирает. Поворачивается и смотрит с недоумением, а Алтану хочется надавать себе по морде. Потому что можно было — хотя бы — сделать лицо и сказать, что передумал. Или перенести задание. Или уточнить детали. Только не выдавать это истеричное «не езди». — Почему? — Вадим смотрит настороженно, без обычной иронии. Алтан молчит. Не представляет, что ответить. «Потому что я люблю тебя и охренеть как боюсь потерять»? «Потому что я придурок и не подумал, прежде чем ляпнуть»? — Босс?.. Вадим аккуратно закрывает дверь, подходит, заглядывает в лицо, а Алтан наконец произносит онемевшими губами: — Нужно собрать больше сведений о них. — Эй, босс, — Вадим успокаивающе поднимает руку. Говорит, будто обращаясь к дикому животному, которое легко спугнуть: — Мы с вами это обсуждали. Чтобы появились новые сведения, нужно их немного спровоцировать. Иначе никак. — Он усмехается и добавляет: — Это обычная практика. Алтан молчит. От Вадима веет спокойствием и уверенностью, он стоит расслабленно и ровно дышит, и Алтан готов спорить: если положить ладонь на могучую грудь, можно почувствовать такое же спокойное биение сердца: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Все в порядке, потому что Вадим считает, что все в порядке. Наваждение проходит, и собственный порыв кажется еще более глупым. Но когда он уже решает сказать что-то вроде «забей, показалось», противный внутренний голосок начинает выть снова: не уходи, не рискуй, не оставляй меня. Неизвестно, что Вадим читает на его лице, но, очевидно, делает какой-то вывод, потому что взгляд становится сочувственным, а Вадим подходит ближе, берет его за руку и говорит серьезно и негромко: — Обещаю, что вернусь. Его палец проходится по костяшкам Алтановой руки, ласково, утешительно. Так не разговаривают с нанимателем. Нанимателя так не касаются. Собственное сердце готово выпрыгнуть от этого прикосновения, а Вадим подмигивает и добавляет лукаво: — И мы с вами это обсудим, если захотите. Паника наконец-то отступает, и Алтан говорит обычным отстраненным тоном: — Я погорячился. Иди. Вероятно, это все равно звучит недостаточно убедительно, потому что они так и продолжают держаться за руки. Вадим еще раз сжимает его пальцы, кивает и наконец-то оставляет его одного, а Алтан прячет в руках пылающее лицо, стонет и бессильно роняет себя на диван. Все-таки он редкостный придурок. Паника возвращается еще не раз на протяжении следующих нескольких часов, и отпускает только тогда, когда от Вадима приходит сообщение: «Немейский лев повержен». И подмигивающий смайлик. Алтан так и торчит в оранжерее полночи. Он вовсе не уверен, что хочет обсуждать свою вспышку, но когда Вадим снова появляется в дверях с бутылкой вина, он отчетливо понимает, что устал бороться с собой, а потому только кивает и достает два бокала.