Душно

Снаружи и внутри сна душно, ни перевернуться, ни вздохнуть. Сон сжимает руками — дверными проёмами — сон не даёт пройти. Сон сбитый, слоистый, неумелой рукой сшитый в цельную картинку. Бесконечные коридоры подвала, запах металла и пота, отголоски чужих воплей. И твои, Нил, ребячьи, наивные глаза — камушки на берегу солёного моря. Сон показывает: голые оштукатуренные стены, ящики вдоль них. Много-много ящиков с плоскогубцами, ножами, паяльниками, свёрлами разной длины. С оружием, тяжёлым и чёрным, с гильзами, в которых что-то шуршит и перекатывается. Ты, Нил, играешь со свёрлами, растушёванные пухлые ручки сжимают грязную сталь. Смотришь на лампу без плафона, на нить накаливания в ней — твоё домашнее солнце, про настоящее, огромное и необъятное, ты пока не знаешь. Ты играешь с ножами, прокалывая дырки в синтетической длинной футболке. Сжимаешь деревянную рукоять, ручки дёргаются, по-детски и нескоординировано. Самым кончиком ножа прокалывается реальность, блик со стали переползает на бледную кожицу. Звенит нож и крик ребёнка бьётся о потолок, ты, Нил, прижимаешь к себе руку. Идёшь косолапо, держишься за стены, боль саднит в левой половине тела. Ты кричишь, заглядывая в первую попавшуюся комнату. Ты давишься криком и слезами, холод кафеля протыкает стопы. Ты не видишь стен, ты видишь только его — выгравированный грязной лампой на абсолютной тьме силуэт. Ты видишь его руки, ты видишь, что он делает, ты чувствуешь запах — кровь и гарь, он медленно оборачивается. И тьма пожирает его, всего, и человека, лежащего с ним рядом, остаются только его глаза. Его глаза смеются, блестят огоньками в темноте, ты слышишь, как лопается лампа, и ты кричишь, только глаза не пропадают. Ты, Нил, растёшь, и вместо пухлых детских ручек видишь обычные ладони, порез зарастает, капля крови черешней падает в темноту. Стекает, пропитывает слои сна и ты снова видишь глаза, красные, ты ударяешь по ним, но твои запястья держат. Держат крепко и вдавливают в темноту, проводят по коже ногтями, как серыми лезвиями. Кровь объёмными каплями вылетает вверх, словно воздух под водой. Страх сжимает тебя, Нил, сковывает всего, и пыльным одеялом накрывает лёгкие. Ты видишь руки, они трогают тебя там, где не должны трогать, где больно, и боль делит тело на дробинки. Ты, Нил, стараешься закричать, убрать эти глаза, выпутаться из рук, ты так хочешь сбежать из их цепких хваток. Но ты не можешь. Страх сжирает голос, и вместо крика ты слышишь «Тебе нравится, Джостен?». Ночь и сон растворяются, синева медленно стекает с неба. Нила не берут на тренировку из-за недавней температуры, Нил резко выдыхает и сворачивается в клубок. Нил не открывает глаза, изучает пятна под веками, постоянно повторяет про себя «дыши, дыши, дыши». Сон оставляет после себя ядовитый осадок, Нил морщится, устало смотрит на светлое небо. Нилу трудно дышать, он оглядывается по сторонам — дом пустой, но внутри Нила что-то копошится, заставляет проверять и смотреть, проходить углы только спиной к стене. На него давит пустое пространство, ещё больше давит заполненное. Он не вписывается в углы, бьётся о косяки и весь день чего-то ждёт. Он боится, и страх из грудины рвётся наружу, зубами вперёд. Вроде бы ушедший, забытый под горами улыбок и шутками, но вновь вернувшийся. Страх обжигает изнутри, и в первую очередь сжирает голос. Нил не говорит весь день, это не особо бросается в глаза — нет глаз, чтобы молчанию бросится и выесть их ложкой. Нил ходит от угла к углу, Нил в отражениях окон видит не себя, а свой сон. Человека с оружием, с глазами — отверстиями в темноте. Человека, что перетекает в другого, сливается с ним силуэтом и глазницами, сжимает запястья Нила. Нил перетекает из комнаты в комнату, складывает руки на груди и ходит. Решает, может быть, страх растворится в теле сам. Нил рассыпается — на подёргивания, на резкие движения губ и глаз, Нил закрывает полотенцем зеркало в ванной. Нил пробует читать, заставляет себя видеть образы персонажей — представлять Джен Эйр, а не читать её имя, и её кузена, замахивающегося книгой. Дети в старомодных платьях смазываются из головы, слоги сыплются с жёлтой, в тёмных пятнах, бумаги. Нил пытается вспомнить что-то, чтобы отвлечься. Вспоминаются посёлки, частые и широкие кирпичные дома, велосипеды, песочницы, пластиковые горки во дворах. Нил помнит себя — босоногий, ибо недавно им пришлось перейти небольшую речушку. Бегущий по асфальту, перескакивающий трещины, камушки забиваются между пальцев на ногах. Он разглядывает жуков в залитых солнцем кустах, махает другим мальчишкам — русым, с синяками и ссадинами, те удивлённо смотрят на шрамы Нила. Мать бойко шагает вперёд, Нил не успевает за ней, получает слабый удар по шее. Кожа краснеет от удара, Нил потирает её, идёт, шипит, а мать делает вид, что не видит его голых стоп. Нил тогда шепчет: «мама, мама, вынь из рюкзака кроссовки». «Нельзя останавливаться, нельзя, мы пройдём посёлок, тогда обуешься», — мать собирает волосы в хвост. Мать пахнет дымом, мать пахнет картами — боже, сколько у неё карт! — мать пахнет светлым небом. Нил так давно не называет её мамой, Нил пробует — мама — слово вылетает из сухих губ, его слышат стены. Нил представляет картинку — мать и сын, босой мальчик и женщина с огромным рюкзаком; мальчик с неровно обрезанными кончиками волос, женщина с тонким хвостом. Нил стоит у окна, солнца нет, дождь, капли падают на стекло и едят друг друга. Нил смотрит направо — огромное зеркало в чёрной, с паутинными узорами, рамке. Нил моргает — моргает и человек под стеклом, на секунду гася блики в глазах. Нил ложится на пол, сворачиваясь у зеркала, практически утыкаясь носом в его холодное лицо. Зеркало возвышается, зеркало цвета ртути, зеркало как дверь, только пройти через него сложнее. Зеркало смотрит на Нила не его глазами, зеркало не выключается. Зеркало, как лунный свет, что дышит в спину, когда нужно скрыться в редком лесе. Небо в зеркале похоже на синтепон — светлые клоки облаков неровно размазываются по тёмным тучам. Нил смотрит на свой лоб — под ним чувствует рельсы и поезд, что трещит, и рельсы визжат, крутят картинку перед глазами. Нил зажмуривается, в голове и груди тянется боль. Зеркало, кажется, сочувствует, вот-вот потянет свою зеркальную, холодную руку, в которой блистает искривлённое отражение всей комнаты, и погладит Нила по волосам. Зеркало шепчет: вспомни что-то хорошее, недавнее, тогда, может, это пройдёт и позволит тебе дышать. Подумай, Нил, о том сексе с Эндрю, полного шёпота и горячих прикосновений, полного секунд, тянущихся как нуга. Сначала вы робеете и боитесь, позже ты, Нил, рисуешь бабочек на его спине, шепчешь слова и от них загораются твои щёки. Ты материшься, слишком много и часто, срывающимся шёпотом. Ты влюблён, влюблённость заполняет тебя до ушей, ты отдаёшь её, и блестишь глазами. Уже после вы касаетесь самыми кончиками пальцев и чувствуете едва уловимую щекотку, вам хочется смеяться и плакать, вы обнимаетесь. Вспомни, как Эндрю шепчет тебе на ушко «ты ахуенный», как называет тебя по имени, как дышит ртом. Вспомни, ещё кое-что, Нил. Как вчера вечером, ты и Эндрю сидите вдвоём, и он медленно прикасается к твоим плечам. Ты смотришь на абажур лампы, прогибаясь в спине, его пальцы шуршат по твоей коже. Переминают косточки над лопатками, двигаются по плечам. Эндрю тихо говорит, Эндрю советует — ложиться спать пораньше и расслабленным, не думать долго перед сном, тогда может сон получится блеклым и нечётким, едва запоминающимся. Ты закрываешь глаза и запрокидываешь голову, пока Эндрю прощупывает твоё право плечо. Он шепчет, склоняясь — во сне тоже будь расслабленным, вытекай из рук, из лап и клешней, по крупицам. Ты видишь, как перетекаешь из одних цепких лап, грубых и жёстких, в тёплые и ласковые ладони. Ты, Нил, шепчешь «спасибо», ты не знаешь, что ещё сказать, и нерождённые слова таят в тишине комнаты. Ты смотришь на лампу, под ухом перекатываются чужие пальцы, тело расслабляется. По крупицам, оседает в чужие руки. Ты кладёшь голову Эндрю на плечо, а все смотрят, все — Элисон, Мэтт, сконфуженный Аарон, рыжая лампа. Все глядят, а ты, Нил, с ухмылкой смотришь на сухие, сжатые губы. Под жёлтым светом расслабляешься, уплываешь в дрёму, не сводя улыбки с лица. Ты не до конца выздоровевший, с кашлем и горячими веками, Эндрю обнимает тебя. В этом то вся и шутка — тело. Оно держит тебя в тех секундах, из которых ты хочешь вылезти, оно защищается и пихает всех, кто трогает тебя за запястья. Это пройдёт, рано или поздно это пройдёт, Эндрю нашёптывает эти слова тебе на ухо. Почти качает тебя на руках, ты, Нил, слышишь шипящий смех — это Никки заходит в комнату. Ты улыбаешься краем губ, сквозь дремоту и теплоту. Ты так и засыпаешь, на руках, слыша прысканья и рисуя в воображении, как Аарон делает жест рука-лицо. У зеркала голос глубокий, мирный. Глаза и волосы Нила переливаются в нём яркими пятнами. Зеркало ещё много о чём может поговорить — о Рождестве и подарках, о совместных прогулках и минутных касаниях. Об играх, конечно, больше всего об играх — ветер в лицо, от бега гудят ноги, и клюшка оттягивает руки, всё ради вспышки красного над вражескими воротами. О команде, о коллективном смехе и шутками за едой, от сладких пальцев — здесь все почему-то ужасно любят виноград, особенно Элисон. И таких моментов, часов, много, они множатся с каждым днём и взглядом, но прошлое кладёт свою мокрую, склизкую руку Нилу на плечо. Заползает в ухо языком, слюнявит под ним. Даже зеркало, обращающееся с Нилом на «ты» — тоже кусок прошлого, тоже часть склизкого монстра, Нилу хочется сбежать от него и зарыться. За две секунды уйти глубоко под землю, поезд подо лбом снова возвращается. За окном сгущается темень, Нил почти не видит отражения, утыкается носом ладоши. Темень его обволакивает и успокаивает, темень говорит эхом, утробным голосом, чем-то похожим на голос матери. Темень шепчет, а зеркало в ней будто бы светится, светятся два Нила, скрюченные подле него. Нил, который перед стеклом, дышит по счёту, вытягивая из себя вдохи, второй Нил повторяет. Дверь скрипит, от неожиданного луча тёплого света темень убегает, подбирая юбки. Нил не двигается, не открывает глаз, кто-то закрывает дверь. Снова темно, и по темноте кто-то ступает, аккуратно садится на колени рядом с Нилом. Он слегка задирает голову — видит Эндрю — подползает ближе и утыкается ему в колени. Стискивает пальцами брючину — вельвет цвета шоколада. Нил с надрывом выдыхает. Он знает, что он как ребёнок, валяется на полу и хочет закричать, по коридорам бегают и спрашивают «ты не видел Нила?», их голоса гулким, размазанным эхом проникают в комнату. Эндрю не опускает ладони на голову Нила, склоняет голову и смотрит вниз, на подрагивающие веки. Нил поднимает голову и устраивается у Эндрю на коленях. Эндрю тихо спрашивает: «у тебя кружится голова?», «болит в груди?», Нил двигает головой, имитируя кивок, вельвет шуршит под его щекой. Тёплая ткань гладит ухо и пахнет спокойствием — весь Эндрю пахнет спокойствием — и говорит спокойно, с паузами между вопросов, они тянутся вереницей. Бесконечные, но не давящие. Эндрю постепенно начинает пересказывать день, кто как пасует, падает, шутит. Несколько шуток и Нилу кажутся смешными, он смеётся тихо, едва раскрывая рот. Эндрю гладит его по щеке — Нил находит его ладонь и прислоняет к своей коже. Небо подсматривает за ними в окно, моргая бесчисленными глазами — звёздами.