Серо-фиолетовый

Чонин, в числе прочего, асексуален. Это не первая и не последняя его характеристика. Также, например, он среднего роста, любит петь на всю квартиру, повадился таскаться с Чанбин-хёном в тренажерку, а если верить маме, то ещё умный, красивый и вообще золотце. Но Чонин всё ещё асексуален, и это маленькая проблемка. Ещё Чонину нравятся мальчики, и эта проблемка тоже небольшая. Это всё не было бы проблемой вообще, если бы не существовало большой проблемы. Большая проблема в том, что Чонин хочет отношений. При своей асексуальности и гоморомантичности. Чонин хочет встречаться с парнем (не с неким Бан Кристофером Чаном, совершенно точно нет), обниматься, целоваться, трогать за задницу, кусать за плечи и соприкасаться максимальным количеством частей тела, кроме тех, которые и представляют наибольший интерес для всех нормальных людей. Чонин продолжает свыкаться с мыслью, что нормальные, обычные люди — всё-таки не он. Нормальные люди, помимо прочего, хотят залезть друг другу в штаны. Нормальные люди хотят спать друг с другом, но не только чтобы выспаться. Нормальные люди, говоря о нетрадиционных ориентациях, говорят «какая разница, кто с кем спит» вместо «какая разница, кто кого любит». Едва ли они имеют в виду мягкое одеяло и милые пижамки. Нормальные люди готовы на секс без любви, но не на любовь без секса. Кто же знал. У Чонина никогда не было проблем с принятием себя именно из-за того, что он не знал. Думал, что сам нормальный. И все люди такие же. В тринадцать лет пара его одноклассников обсуждали, кто кого хочет, и тогда Чонин подумал, что все люди нормальные, такие же, как он, но некоторые странные — вроде этих одноклассников. В шестнадцать, когда уже местами можно было услышать, кто с кем спит, он думал, что странных довольно много, но «нормальных» всё равно больше. В девятнадцать он резко понял, что нормальным всё это время был не он. В двадцать лет он всё ещё привыкает к тому, что другие люди отличаются. Даже подлянка с Сантой не была такой впечатляющей. Так что теперь Чонин там, где он есть. Асексуальный, но романтичный, секретно тактильный — аж до боли — немного влюблённый и много заглядывающийся на одного человека. Человека зовут Чан, и Кристофер тоже зовут, а его тело зовёт во грех — думает Чонин привычными идиомами, услышанными от других людей. Люди называли греховными чувства, которые заставляли их краснеть, пищать и сохранять полуголых мужиков в телефон. Чонин не знал, что их чувства были не такими же, как его, хоть и выражались одинаково, и полуголых мужиков в его галерее было полно. Так и закрепилась привычка шутить про грехи. Но теперь Чонин злорадно хихикает, понимая, что уж в аспекте блуда он совершенно чист (не то что в сфере чревоугодия). Поэтому на Чана можно глазеть смело и совершенно бесстыдно. Ну, почти. Всё же Чонину неловко, а воплотить мысль «буду им открыто восхищаться, чтобы вообще охренел, терять-то уже нечего» он ещё не готов. Ну то есть он уже почти. У Чонина появилась недавно идея перестать скрывать симпатию, начать смотреть прямо, улыбаться, делать комплименты и рисовать сердечки где-нибудь, где их потом точно увидит Крис. Если подумать, его любовь поэтична, он восхищён, восторжен и печален от разрывающей сердце бури сдерживаемых импульсов. Чонин полагает, что если сексуальное внимание может быть нежелательным, то восхищение и любовь, если они не навязчивы, едва ли доставят дискомфорт. Наверное. Пожалуйста. Но если нет, то он всё равно не против вывести Чана из равновесия своим поведением, потому что собственный внутренний мир теперь от баланса и гармонии далёк, как Плутон от Солнца. Ну, типа, «в жопе системы». Чан красивый, милый, няшный и похож на солнышко. Ещё у него эстетичное тело, на которое так и хочется сложить лапки. Ещё он вежливый, понимающий, добрый и, боже, какая удача, приятель Чанбина. Ничего удивительного, на одном факультете учатся, в одном кругу крутятся. Чонин хочет смотреть на него, восхищаться им, обнимать, целовать, прижиматься и прижимать от накатывающих эмоций, целовать грудь и кусать шею, но боится. Боится, во-первых, что этого никогда не случится, а во-вторых, что его неправильно поймут. Потому что, если залез руками под футболку, то, будь добр, лезь и в трусы, так уж заведено. Может, не на первом свидании, но в конце концов всё равно придётся. Нормальные люди поцелуями в шею развлекаются перед чем-то более существенным. Чанбин прерывает его думные думы, усаживая на стул драгоценнейший рюкзак, а только потом собственный зад. Стол большой, они всегда его занимают на перерыве, а потом подтягиваются остальные. Обычно Феликс или Хёнджин, иногда Чан-хён. В кафетерии сейчас не так людно, как обычно, и это радует. Сегодня Чан притаскивает Минхо, как пару раз до этого, приваливается где-то недалеко от Чонина. Минхо же тащится за особенным стулом к другому столу. Феликс подруливает почти тут же, пока Минхо отошёл, наблюдает, как взгляд Чонина словно магнитом тянет в сторону соседа, и вместо приветствия ворчит: — Гейством за версту несёт. Нашёл вас чисто по запаху. — Ой, смотрите, эксперт по гейству, — приветствует Чонин. Феликс складывает пальцы в пистолет: — Я геймэн, чувак из людей в радужном. Ну ладно, вообще-то, я би, — поясняет, наверное, для несчастного Минхо, который ещё не слышал, что Феликс би, — Не в радужном, а в розовом. — Разве в розовом не лесбиянки? — спрашивает Чанбин, нашаривая в рюкзаке пачку маршмеллоу и протеиновую печеньку. — Возможно. Минхо ставит стул к столу и неспешно усаживается на него, роняя рюкзак под ноги. — Как насчёт определиться? Но Феликсу палец в рот не клади — откусит. Он улыбается нежно, заправляет за ухо прядь волос, опирается рукой о стол, нависая над Минхо, с которым он ещё не имел шанса поболтать. — Как насчёт завалить своё красивое лицо и не указывать людям, как им жить? Минхо словно даже как-то растерянно крякает, дёргает плечами и тушуется. Чонин его понимает. Он сам едва сдержал своё восхищённое «вау» от такого резкого выпада. — Да я просто спросил. Феликс тут же схлопывается из грозной собаки в котика, улыбается и машет рукой: — Ой, какое совпадение, я тоже! — Охренеть, два токсика нашли друг друга, — восхищается Чанбин, пока Чонин копошится в его пакете с зефирками. Феликс подмигивает Минхо. — Я токсик только в свою защиту. А так я самый лучший мальчик и вообще котичка. — О, Минхо у нас как раз тащится по кошкам, — улыбается Чан, а потом вскакивает с места, потому что герой поэмы имеет свойство щипать за жопу. — Идеальная пара, — тянет Чонин и даёт пять Чанбину. Феликс пожимает плечами, тыкает пальцем в Чана и Чонина и буднично брякает что-то вроде: — А вы двое могли бы уже и переспать, например. — Феликс, — Чонин бы закатил глаза, если бы не был так увлечён вытаскиванием последней жёлтой зефирки. — Пардон-пардон, совсем забыл. Тогда пути нет, — он разводит руками, — Всё. Я больше не знаю, как шутить про отношения. Что там асексуалы делают? Смотрят фильмы вместе? Держатся за ручки? Чонин смотрит на него пристально, кусает маршмеллку, и ответ находится сам собой. — Вот щас накачаюсь, и мои ручки станут твоими мокрыми снами. Да, Чанбин-хён? — Точно, — поддерживает Чанбин-хён. Феликс цокает языком и забирает стул от соседнего стола, оставляя тот в одиночестве. — Качалка-лобби, всё понятно. Крис, двигайся, я собираюсь примкнуть к осси-бро комьюнити. Осси-бро! Под этот клич он бесцеремонно втискивает стул между Чаном и Минхо, оттесняя того как качалка-лобби, ни капли не заботясь о приличиях — как обычно — и наклоняется, едва не укладываясь на Чана. — Как относимся к асексуальности? — Феликс, — Чонин настороженно кладёт маршмеллку за щёку и сверлит того взглядом. А что ещё он может сделать? — Что? Для тебя стараюсь, вообще-то. Ну так? Чан пожимает плечами. — Ну… Нормально? Чонин вздрагивает, но виду не подаёт, закатывает глаза, пока Феликс на все лады распевает любимую песню: — Ух ты, какая удача! У меня как раз есть асексуальный друг, который к тебе неровно дышит. Он крутой. Однажды он надел кожаные штаны, и я понял, что бисексуален. Но он меня отшил, потому что я пригласил сесть мне на лицо. Грёбаный стыд. Никаких личных границ. Ничего нового, да. — Куллстори от Феликса, — неловко усмехается Чан, и Чонин закатывает глаза. Опять. — А то. А ещё однажды Чонин-ни… — Ешь молча, и я дам тебе потрогать свой зад. Феликс замирает с открытым на полуслове ртом, переводит взгляд с Чана на Чонина и обратно, отмирает и виновато хихикает: — Прости, Крис, зад — это святое. — Как вы его выдерживаете? — кривит губы Минхо, не обращаясь ни к кому конкретному. Феликс кривится в ответ: — Как тебе челюсть не сломали с твоим языком? — Мой язык — моё сокровище. — Разве что ящик Пандоры. Так и сыпется всякое говно изо рта. Минхо сначала моргает под удовлетворённым взглядом Феликса, потом вдруг улыбается в своей бесячей манере: — Феликс. Феликс прямо так и сыпется изо рта. — Охренел? — Переиграл и уничтожил. Чонин размахивается и хлопает руками по столу, Чанбин вздрагивает и хлопает его по ляжке, чтоб не пугал, но ментально порыв разделяет. Восставший выражает праведный гнев: — Задрали! Кошатник-хён, я расскажу твоим кошкам, что ты собачишься с кем попало. Кот-хён, успокойся, и потрогаешь мой зад ещё раз. Феликс мгновенно складывает руки на столе, посылает Минхо поцелуйчик, а Чонину сердечко, и радостно лопочет: — Ух ты, два раза за десять минут, я сегодня в ударе. Чанбин-хён, хочешь в мортал вечерком? Победитель может потрогать задницу проигравшего. — А мне какой смысл играть? Даже если выиграю, меня твой тощий зад не интересует. — Ничего не тощий! — возмущается Феликс, ища поддержки в плече Бана, — Просто под одеждой не видно. А без неё видно, я проверял! Могу показать! Чанбин фыркает и прячется за плечо меньшего брата по качалке. — Я лучше в зале лишний раз зависну, у меня абонемент с каждым днём не растёт. Чонин подозревает, что Чан, в некотором смысле, тоже свой. За этим столом все так или иначе заинтересованы в гендере синего треугольника, кроме Чанбина, который из мужских задниц увлечён только своей ягодичной мышцей и её прогрессом, хотя и друзей иногда не против полапать. Чонин Чанбину завидует совсем чуть-чуть. Чанбин из той же серо-фиолетовой лиги, только ещё и аромантик, возлюбленный ему особо не нужен. У него есть друзья, хобби, классные отношения с сестрой, большая мечта и маленькие ежедневные радости вроде мяса на гриле и нормального сна. Проблемы у него тоже простые человеческие — кроссовки, о которых он грезит уже месяц, подорожали, массажист уходит в отпуск как раз в тренировочный марафон, главный герой детектива дебил тупой, а очень классная девчонка не хочет дружить. У Чонина проблемы вероятной невзаимности. Асексуалам и так сложно найти кого-то, а если они ещё и геи — так вообще лотерея. Может, выстрелит?

***

Чонин в каком-то помутнении надевает любимую красивушную рубашку и те самые кожаные лосины штаны, которые так нравятся Феликсу. Уже на месте он чувствует себя нелепо от того, что хотел привлечь внимание (хотя бы) таким способом. Это кажется бессмысленным и глупым, таким неважным, что хочется снять всё, забраться под одеяло и смотреть внутрь себя, пока под одеялом весь кислород не закончится. На что он надеется? Поймать рыбу на крючок, которого у него нет? Привлечь нежелательное внимание совершенно левых людей? В конце концов Чонин плюёт на всё, находит зеркало, фоткается и постит в Инстаграм с хештегом вроде «так выглядят асексуалы». Настроение поднимается. Чонин имеет право шикарно выглядеть просто для того, чтобы потешить своё самолюбие. Два первых лайка сразу же снимают камень с души, и он объявляет день самодостаточности вместо распушения хвоста на публику. Катается у Чанбина на спине, плетёт Феликсу на макушке косичку, пока тот довольно лапает чужой зад, рисует стрелки задремавшему Минхо перманентным маркером и мысленно благодарит Чанбина за то, что заставлял посещать беговые тренировки. Минхо обижается, куксится и пытается оттереть глаза салфетками. Накормить ими Чонина проблематично, потому что бегает тот, как сайгак, а Минхо — чуть быстрее, чем старая бабушка. Чонин чувствует вину, лезет обниматься и извиняться, тырит у Феликса тональник, который не подходит Минхо. — Я хотел сделать из тебя королеву. Даже стрелки ровные получились. Прости. Думал, ты хотя бы посмеёшься. — Думать — не твоё, — бурчит Минхо и отворачивается. — О, так вот зачем тебе моя тоналка, — Феликс присвистывает — Да уж, выглядишь так себе. — Да что ты говоришь! — Иди сюда, — Феликс садится напротив и отнимает его руки от лица, на что Минхо их выдергивает. — Пошёл нахер. — А ну тихо. Ща поправим. Сиди смирно и не рыпайся. Воу-воу! Ты чего? Я слишком резкий? — Отвалите все, ради бога. Минхо агрессивно трёт лицо, которое суше от этого не становится, а Феликс в шоке и совершенно не умеет выдерживать плачущих людей. Особенно, если это скотина Ли Минхо. Он ведь даже не должен уметь плакать! Чонин понимает, что придётся потратиться сразу на мешок кошачьего корма, чтобы замолить грех. Феликс выдыхает, мнётся немного, потом осторожно обнимает его за плечи, по спине хлопает легонько. — В чём дело? Я слишком грубый? Прости, пожалуйста. — Не ты, придурок. Минхо всхлипывает, падает ему в плечо лицом, пихнув в грудь пару раз, и роняет руки. — Я не выспался так, что хочу сдо- охнуть, у кошки опер- рация через час, а у м- еня подряд две пары по искусству. И если я про- огуляю, потом зачёт можно не ждать вообще. А Сун- ни незнакомые люди потащат куда-то, будут держать, она пот- теряет сознание, потом очнётся и будет дез- зориентирована в незнакомом месте. Ещё и презентац- ция через жопу, это гад не примет, буду бе- гать за ним потом по всем коридорам, умолять пересдать. Феликс поворачивается к Чонину, пока тот не знает, что делать. — Кто у них ведёт искусство? Чонин сначала пожимает плечами, а потом вспоминает, как заглядывал к ним на занятиях. — Мистер Лысая башка, вроде. Феликс похлопывает Минхо по спине. — Я поговорю с ним. Вставай, поехали. — Дебил? Что ты ему скажешь? У Минхо кошка рожает, поставьте зачёт? — Скажу ему закрыть на это глаза, и тогда весь универ не увидит видео, которое он бы никому не хотел показывать. — Что? — Собери компромат на всех, кто может испортить тебе жизнь — тогда придёт власть, мир и покой, — улыбается Феликс, — Вставай, погнали. Скажем, что ты мне был очень нужен. Он хватает Минхо за руку, тащит по коридору, замечает кого-то в толпе и орёт во всю глотку «Ли Минхёк, любовь моя!!!». Минхо скорее бултыхается на буксире, чем бежит, едва не падает кому-то под ноги, тормозит прямо в спину Феликсу, который уже занят разговором с новым чуваком, доверительно схватив того за руку в духе сектантов, обнаруживших идеальную жертву. — Минхёк, солнышко, самый лучший человек в мире, одолжи тачку, капец как надо. «Минхёк» вздыхает с тяжестью не то кита, не то вселенской скорби, вылавливает ключи из огромной сумки-мешка и протягивает их Феликсу. — Разобьёшь — кредит оформлю на твоё имя. И только попробуй салон изгваздать. — Я что, смертник, что ли? Хотя звучит, как вызов, конечно. Да шучу я! Господи, тушкан ненормальный. Чонин смотрит им вслед, вздыхает, и его, вроде как, отпускает. На Минхо навалилась куча проблем, Чонин просто оказался последней каплей, а не главным злодеем. Сзади, напевая что-то себе под нос, останавливается Хёнджин и кладёт подбородок Чонину на плечо. Он классный, добрый, давний друг и в принципе любимый хён. Если на общих ночёвках у Феликса с Чанбином творятся компьютерные войны, то у них — лежбище морских котиков на диване позади. Его вес и температура отдаются в плечах ностальгией, а голос в мутной голове даёт небольшое эхо. — Шикарно выглядишь. Ёнбок заценил? — он обнимает Чонина руками и покачивается. — Ага, — вздыхает Чонин и опирается на него. Хёнджин трясёт его, что-то бормочет довольно, нюхает рубашку и предлагает прогуляться. — Пошли поедим? Свободен? — У меня культура сейчас, так что да. Бургер Кинг? — Определённо. Две недели не ел джанк фуд. — Опять худел? — Чонин выбирается из рук и хватает его за плечи. — Нет, — машет рукой Хёнджин, улыбается невинно, — Просто времени не было. Да и не с кем. Чанбин только свой протеин жрёт, а одному вообще не прикольно. — Смотри у меня. Плавали, знаем, — он разворачивается и шагает по коридору в сторону лестницы. — Эй, я на той диете сидел чисто по приколу! Блин, один раз было, теперь до конца жизни будешь вспоминать? — А седой волос со мной не до конца жизни? Хёнджин отмахивается и до самой забегаловки скачет рядом вприпрыжку, предвкушая пищевой разврат, вертится, пока Чонин заказывает, прыгает на стуле, пока ждёт, и даже немного невежливо набрасывается на еду. Чонин смотрит на это с улыбкой, позволяет ему насладиться молча. Ополовинив бургер, Хёнджин замедляется и снова начинает болтать. Спрашивает, как дела с Чаном, с его тараканами и всем таким. — Ты вроде хотел ему признаться. — Не знаю. Я боюсь, что я такой никому не нужен. Ты бы смог встречаться с таким, как я? С тем, кто не будет с тобой спать. Хёнджин окунает картошку в мороженое, довольно хрустит ею и облизывает пальцы прежде чем ответить. Чонин вздрагивает, смотря на мучения картошки. — Да, если человек мне нравится. Интим это здорово, но романтику я ценю больше. Так что не думаю, что это будет трудно. По крайней мере, для меня. Я не требовательный. — Понял. Надо просто встречаться с тобой. Чонин веселеет и запихивает в рот наггетсы. Хёнджин улыбается, глядя на это, треплет его волосы, тыкает в щёку и ставит условие: — Только если будет много обнимашек. — Ооо, от моих обнимашек ты ещё бегать будешь. Хёнджин смеётся. Его любимый тип угрозы. — Надеюсь на это. — Спасибо тебе. Я даже почувствовал себя увереннее. — Всегда пожалуйста. Только не смей кинуть меня ради мужика.

***

Чонин не амбассадор своих чувств, но и скрывать их больше не видит смысла. В конце концов, всё равно это, скорее всего, не взаимно, так хоть жизни порадуется. Ну и чужим фоткам в инсте. Лайкает Чонин от души и пишет иногда комментарии, некоторые помогает писать Хёнджин, однажды он даже случайно лайкнул фотку Чана из 2016 и теперь считает себя достаточно спалившимся. Жизненное кредо. Отчасти поэтому он сейчас стоит здесь, на мосту в парке за тридцать три версты от дома, зато рядом с обиталищем Криса. Он собрал волю в кулак и предложил тому прогуляться в свободный вечер, а Бану не хватило мозгов его раскусить и сразу послать. Чонин чувствует себя скованно, и идея во всём сознаться кажется всё более и более необдуманной. Неловко. В голове всплывает чей-то совет «не признавайся мужику, пока не удостоверишься, что он хотя бы би». Вот этот-то совет он и проигнорил. Конечно, Чан периодически зависал в их квир-тусе, но, если задуматься, признаков не подавал ни разу. Историй не рассказывал, не комментировал, пятюни за совпадения не отбивал и шутки с полуслова не улавливал. Сейчас он только вспоминает об ориентации собеседника и проявляет ожидаемый интерес, а после выяснения деталей задаёт неожиданный, но неожиданно правильный вопрос: — А что это для тебя значит? Чонин задумывается, подбирает слова, но много времени ему не надо. На самом деле, он себя и так отлично знает. — Ну, например, я бы не стал с тобой спать. Вообще. Но могу оценить тебя с точки зрения тактильной, романтической и эстетической привлекательности. — И как? — Если честно, одиннадцать из десяти. — Оу. Я… не это имел в виду, но спасибо. — Пожалуйста, — подмигивает Чонин раньше, чем успевает подумать, — А что имел в виду? Чан хмыкает, водит руками и формулирует вопрос: — Как ты оцениваешь? Ну, в смысле, как это чувствуешь? Разве тебе не всё равно? — Мм… Когда мне кто-то нравится, я восхищаюсь, хочу прикасаться, открыто говорить, что люблю, целовать и быть в паре с этим человеком. Я умираю от восхищения и нежности. — И тебе не хочется чего-то большего? Чонин снова тянет «хм», медлит, не решаясь обрубить канат. — А что может быть больше? — Ты знаешь, о чём я. Парень чувствует себя воздушным шариком, который за ниточку упрямо тянут на землю — и сдается. Выпускает воздух, тяготеет к поверхности. — Неа. То, чего я хочу, заканчивается, называясь прелюдией. Чисто гипотетически, ты бы стал встречаться с кем-то, кто живёт похожим образом? Да, неожиданно. А кому сейчас легко? Едва ли подвернётся ещё повод в разговоре. Да и не так уж и палевно. Тихонькое прощупывание почвы, всего-то. — Сомневаюсь. Для меня важен интим. Если другой человек будет против, то мы оба будем страдать. Не хочу принуждать кого-то, им лучше найти более подходящего партнёра. Чонин смотрит в подрагивающую рябь воды и задумчиво усмехается. — Да, так будет лучше. — Извини. — Всё нормально. Я бы тоже не смог встречаться с тактильно-негативным человеком. Мы бы оба страдали. Не переживай об этом. — Я принимаю, но понять мне сложно. Отношения, к которым я стремлюсь, едва ли не самые традиционные — жена, дети, загородный дом и собака. — Да уж, тут мы противоположны по всем пунктам.

***

Чонин сидит, подперев кулаком висок, неспешно мешает трубочкой лёд в Коле уже минуту. Хёнджин сидит напротив, так же виском опирается на руку, вторая лежит на столе тихо, только указательный палец рисует один и тот же круг. Из-под расстёгнутой толстовки выглядывает жёлтая уточка на розовой футболке. На подносе остывает что-то, что Чанбин просит не называть едой. Никто не торопится есть. Настроение такое. Долго сидеть, потом съесть холодные наггетсы, запить холодной Колой и выйти в холодную атмосферу Земли. У Чонина несчастная любовь, но, на самом деле, он чувствует огромное облегчение. Все закончилось, он больше не висит в неведении. Хотя и в неведении тоже было неплохо. Крис был прекрасным и недостижимым, предметом мечтаний и героем воздыханий. Чонину нравилось порхать и радоваться каждый раз, стоило только увидеть знакомый одуванчик волос где-нибудь в коридоре. Конечно, Крис и сейчас хороший, прекрасный и замечательный, но теперь любить его становится… Странно. Мысли о нём скорее навевают грусть и даже некую ностальгию по дням, когда всё было так радужно и беззаботно. Чонин оставляет колу в покое и вылавливает картошку. — А знаешь, это в любом случае было невозможно. Даже если бы я нравился ему. — Почему? — Он же сказал, что для него это важно. То, чего я не могу дать. Не хочу. Даже если бы мы начали встречаться, в конце концов всё равно расстались бы, и, возможно, не лучшим образом. — Думаешь? Хёнджин тихо отпивает из своего стакана, Чонин ререкладывает голову на другую руку. — Ага. Это было бессмысленно с самого начала. Даже если бы я ничего не сказал, со временем влюблённость прошла бы, не подкреплённая ничем. Если подумать, мы слишком разные. — Да, так могло быть. Пару раз тебя перекашивало от его риторики. — Даже не скажешь мне не переживать? — А смысл? Даже если больно видеть тебя таким, это не пройдет, если я скажу «не грусти». Грусти. У тебя есть на это право. Можешь плакать мне в плечо, жаловаться, спрашивать, почему жизнь так несправедлива. Грусти, если грустно, радуйся, если радостно. Так это работает. Даже самая грустная грусть пройдёт со временем. Чонин улыбается. — Хёнджин, ты самый лучший. Чем я тебя заслужил вообще? — А то. Разрешаю расплатиться за мою прекрасность обнимашками. Хёнджин раскрывает руки и позволяет нырнуть в них. Чонин так и делает. Перелезает к нему, забирается руками под толстовку и сцепляет их в замок на спине, укладывает голову на его груди и вздыхает. Хёнджин обнимает, словно укутывает собой со всех сторон, кладёт подбородок Чонину на макушку и гладит пальцами волосы. — Спасибо тебе. Чувствую себя лучше. Даже не так грустно. Когда говорят «не парься», становится только хуже. Но когда ты сказал иначе, мне стало спокойнее. Я… Спасибо. Хёнджин отстраняется, улыбается и взлохмачивает Чонину волосы. — Выглядишь лучше. Чонин возвращается в жизнь, из которой пришёл. Чану не удалось вышибить Хёнджина из его головы.