Серо-фиолетовый

Хёнджин нравился Чонину совсем не так, как Крис. Нравился долго, тайно, и его присутствие тянулось струйками тёплого ветра по коже. Чувства к Крису были резче, быстрее, поверхностнее, громче. Любовь к Хёнджину похожа на бабочку — лёгкую, медленную, невесомую. Незаметную. Бабочка села на цветок и слилась с ним. Чонин не сказал. Не показывал, не намекал. Он ложился головой на мягкие бедра, пока Чанбин с Феликсом мутузили друг друга в игре в метре от них, и просто благодарил жизнь за возможность. На следующее утро заплетал Хёнджину косички, улавливая тонкие пятна кофейного аромата, которые подхватывал с чужой кожи ветер из открытого окна. Чонин наслаждался моментами, когда уставший Хёнджин, встретив его в коридоре университета, повисал, утыкаясь лицом в плечо. Хёнджин никогда не переходил черту. Он был с Чонином близок так же, как с Чанбином и Феликсом. Его действия были очень мягкими и заботливыми, так нежно сжимали сердце, но оставались дружескими. Хёнджин поддерживал Чонина, пока тот витал в своей влюблённости, придавал уверенности и заботился, помогал делать красивые фотки в Инстаграм и подбирать кольца к цепочками, чтобы выглядело эффектнее. Чонин как будто изначально знал, что здесь любые признания — дохлый номер. Для него лично. Отказ Чана он мог пережить, но от Хёнджина — даже не представлял. Это была бы нижняя карта, вынутая из-под огромного карточного домика. Чонин не готов пожертвовать им. Не готов отдалиться от Хёнджина, если вдруг что-то пойдёт не по его плану. Несостоявшееся признание теперь позволило всколыхнуться едва запихнутым под шкаф чувствам с новой силой. Самовнушённой влюблённостью в другого не получилось задавить любовь изначальную. Чонину очень нежно у Хёнджина в руках, и это то, от чего он никогда не откажется. Хёнджин такой же тайный тактильный маньяк, тоже любит все эти рисунки пальцами на спине, поглаживания по волосам и мягкие-мягкие объятия. Даже если Чонин знает это, разойтись на полную катушку ему мешает дистанция. Невидимая, но почти осязаемая, непреодолимая, состоящая из социальных условностей, правил, этики, стыда и страха. Чонин заплетает две маленькие косички у него на лбу, связывает их резинкой в сердечко и пихает зеркало в лицо. Хёнджин смеётся, отбрасывает зеркало, утаскивает Чонина с дивана на пол и стискивает в руках. — Если Чонину весело, то я счастлив. — Правильно, — смеётся Чонин не то с ситуации, не то от счастья. Феликс молча оглядывает картину «мы друзья, честное слово», ехидно улыбается и пихает Чанбина локтем в бок. Чанбин заваливает его персонажа, воспользовавшись отвлечением. — Two best friends in a room. They may kiss. — Тиктокнутый, — оборачивается Чанбин, бросая джойстик. Феликс цокает языком и для непонятливых переводит: — Поцелуйтесь уже. Чонин замирает. Секундная паника разлетается по телу, но быстро исчезает, когда сознание проясняется. Точно. Это просто Феликс чушь несёт, как обычно. А Хёнджин… Пожалуй... Пусть Хёнджин разбирается с этим дерьмом, у него лучше получится. Чонин ничего не сделает, он просто проследит. Надежда вздымается в груди, ему хочется знать, есть ли шанс. Есть ли. Если нет, то Чонин вне подозрений, он же ничего не делал, ничего не говорил, они так и останутся вместе, так и останутся друзьями. Он просто подыграет любой реакции, которую выдаст Хёнджин. Хёнджин не выдаёт. Молчит, словно и сам ждёт, оглядывается на Феликса с немым вопросом, смотрит на Чанбина, который вообще не понимает, что произошло. Чонин подскакивает, уставляется на Хёнджина, его брови взмывают от удивления или возмущения — не разберёшь. — А ты чё молчишь? Хёнджин в недоумении, он уворачивается от рук Чонина, садится, скрестив ноги, подушку подтаскивает, прижимает к груди, как щит, и готов обороняться. — А ты? Чонин сначала теряется, на секунду останавливается, как кот, которого застукали за воровством носков, но быстро переводит стрелки и возвращается в наступление. — Я первый спросил! Хёнджин цокает языком, подушку складывает пополам и взгляд отводит, втыкает его в стену с весьма упрямым и уверенным видом. — Я хотел посмотреть, что ты скажешь. — И зачем тебе знать, что я скажу? Хёнджин открывает рот, но тут же захлопывает его, выразительно смотрит на Феликса. Феликс довольнейше хихикает, пожимает плечами, и Чонин совсем чуть-чуть хочет отвесить ему подзатыльник. И даже есть за что, потому что: — Чанбин-а, тащи кольца! — Так мы их съели, — Чанбин забирается на диван и проверяет пустую пачку. Феликс закатывает глаза. — Да не те. — А какие? Кальмара мы уже две недели не покупали. Говори конкретнее! — Свадебные, Чанбин-а, венчать будем. — Боже, с кем я дружу, — качает головой Чанбин и на диване устраивается поудобнее, поглядывает на всех сверху вниз. Феликс недовольно щурится и возвращается к допросу. — Чонин, ты молчишь. Это правда? — С чего ты взял?! Не делай далеко идущих выводов! — Ты не отрицаешь, Чонин-а. Хёнджин, тебе нравится Чонин? Хёнджин языком цокает, отползает к дивану. — Почему сразу нравится? — Так и? — Феликс, занимайся своими делами. Да вы… Может быть, совсем чуть-чуть, — почти сдаётся Хёнджин, — Какая разница, ему Чан нравился. — А мне курить за школой нравилось, и что? Бросил же. Допрашиваемый хватается за любую возможность и вытаскивает из глубин души всё удивление, на которое способен: — Что?! Я думал, ты- — Не меняй тему. Теперь Чонин. Ты тоже странно себя ведёшь. — Феликс, успокойся уже, ради бога, — предлагает чанбиновым голосом последняя клетка мозга в этой комнате, пытаясь ногой дотянуться до пульта на противоположном конце дивана. Феликс доводы разума пресекает быстро и без раздумий: — Тишина на галёрке. Чонин, тебе нравится Хёнджин? Чонин вспоминает план — подыгрывать любой реакции Хёнджина — и повторяет за ним. — Ну, может быть, немного. Феликс замирает на секунду, как и все в комнате, а потом срывается на ультразвук, прыгает на диван, хватая несчастного Чанбина в объятия. Чанбин затыкает руками уши и искренне ненавидит его в этот момент. Новоиспечённые новобрачные морщатся синхронно, вздыхают по очереди. Чанбин пытается за шиворот оттащить болезного от себя. — Успокойся, я сейчас сдохну, а ты сядешь за удушение. — Они друг другу нравятся, Чанбин-а!!! — Круто, пульт подай. — Да кто нравится, с чего ты взял? — из последних сил крутит ту же шарманку Чонин. Феликс, не глядя, протягивает пульт Чанбину прямо в лицо, пока сам пристально уставился на оппонента. — Тогда, может, будешь отрицать? Чонин не любит врать. Он уничтожит последний возможный шанс, если скажет «нет». Ему поверят. Ни один здоровый человек не станет биться в дверь, если Чонин сказал, что она закрыта. А Хёнджин пытается. Застенчиво, испуганно, едва ступая, едва делая шаг на пути к сердцу - но сейчас становится заметно. Чонин сломает едва родившийся воздушный замок своими же руками, если соврёт. У него просто нет вариантов, кроме молчания и планирования похорон Феликса в лесу. Потому что теперь тот тыкает пальцем и вообще слишком громкий. — Он не отрицает! Он всегда отрицает, если что-то неправда! Чанбин, я отвечаю! Вы двое, вы должны начать встречаться! — Почему сразу должны? — возмущается Чонин. На этот раз Хёнджин вскидывается, упирает руки в бока, прямо вот так, сидя на полу, лицо собирает глубоко оскорблённое. — Ты не хочешь со мной встречаться? Ты говорил, что будешь, если что! Феликс подбирает челюсть. Чанбин тыкает на пульт агрессивнее обычного, но продолжает игнорировать ситуацию. — Что?! И я не знал? Чонин? — Это была шутка! — Шутка? Ты врал? — Феликс склоняет голову набок, всё так же пристально вперившись в чужое лицо. — Я… Да отстаньте от меня, пристали с экзистенциальными вопросами… — Так и? — О, Господи. Не врал я. Доволен? Хёнджин действительно идеальный для отношений, с ним кому угодно можно встречаться. — Не скользи. Ты хочешь с ним встречаться? — А чо я? — Чонин. — Да вашу… Ну, допустим, хочу, и что? — Да ничего, — Феликс резко успокаивается, заваливается на подушку, хватает со стола пачку чипсов и предлагает огромную чипсину Чанбину, — Я услышал всё, что хотел. — А Хёнджин вне зоны анкетирования? — Чонин кидает на диван осминожку-перевёртыша, но промахивается и чуть не попадает Чанбину в лицо. Чанбин грозно замахивается в ответ, однако всё же сжаливается и сажает осьминожку рядом. Феликс сползает спиной по дивану, кладёт ноги на стол и лениво облизывает пальцы от чипсов. — Я устал, дальше сами. Представляешь, они «допустим» друг другу нравятся. — Ну так пусть встречаются. Аллоромантики такие проблемные. — И не говори. Ничего-ничего. Мы не гордые. Подождём. Главное по башке настучать, если на свадьбу не пригласят. — Вообще-то, нам не нужна свадьба, — поправляет Чонин, — Ой. — О, им не нужна свадьба. Ну тогда на новоселье, как съедетесь. Всё, отстань, я вымотан. — Ты это всё начал! Феликс уходит в глухой игнор и снова лезет к Чанбину. — Чанбин-а, давай ещё раунд. — Отстань, я не играю. Ты меня сегодня уделал шесть раз из восьми. У меня нет вдохновения. — ГТА? — Я не умею. И не собираюсь учиться. Не смотри на меня так, ищи фильм, который в закладки добавляли. Чонина взрывает. Виду он не подаёт, но взрывает отчётливо, разносит в мясо. Чёртов грёбаный Хёнджин. Ненормальный Хёнджин. До смерти приятный Хёнджин. Теперь ещё и практически взаимный Хёнджин. Чонин не дурак, ему трижды намекать не нужно. Ему нужно залезть лицом в морозилку и привести мозги в порядок. Полтора часа спустя Феликс укатывает на своём велосипеде, требуя с Чанбина обещание покатать его в следующий раз на люстре в гостиной, как девочку из Блэкпинк. Чанбин шлёт его на велодорожку и пинком в шину слова подкрепляет. Хёнджин с Чонином собираются ещё минут через десять. Когда они выходят из дома, Чонин чувствует, как один камень с души падает и уступает место другому. В голове бушует остро-сладкий коктейль из тревожной истомы и затуманенной жажды. Жажды прикоснуться. Окрыляет почти-признание Хёнджина, тяготит неизвестность и новизна, и что сказать — тоже непонятно. Чонин смотрит Хёнджину в глаза, тот недоумённо глядит в ответ, с вопросом. Чонин говорит искренне. — Твой рост меня бесит. Хёнджин тормозит, открывает рот и издаёт несколько несвязных звуков, прежде чем собрать их в слова: — Охренеть предъява! Ну и что мне сделать? Поменять себе рост? — Придётся задирать голову, чтобы поцеловаться, — ворчит Чонин и разворачивает ступни к дороге. — Что? Хёнджин высокий, и Чонина это бесит, даже если всего на семь сантиметров. Семь сантиметров раздражения. Бесит, что, чтобы поцеловать его, придётся задирать голову, а чтобы посмотреть свысока — вставать на ступеньку выше, а то и на две, чтоб уж наверняка. Чонина бесит мысль о том, как красиво будет прогибаться его спина, закинь он руки Хёнджину на плечи. Бесит представлять, как Хёнджин будет нежно обводить пальцами его бока у стеночки (по которой размажет Чонина), и чувствовать полное согласие, притом весьма активное. Просто Хёнджин такой нежный, что у Чонина руки опускаются. Ему одновременно и хочется, и не хочется бороться за первенство, что-то доказывать. Этой нежности он бы отдал руку, сердце и бразды правления. С мягким Хёнджином он, возможно, хочет быть ещё мягче, чтобы войти в резонанс, и тогда мост бы точно обвалился прямо на его маленькое ничтожное существование. Хёнджину можно доверить и себя, и свою кожу, и дурацкие лихорадочные сны, и беспочвенные социальные страхи. Они сидят на автобусной остановке, хотя никому не нужно на автобус, обоим домой пешком и по пути. Просто тут светло и есть лавочка. Хёнджин сидит молча, глубокомысленно уставившись вдаль, ещё не отошедший от неожиданного выпада с поцелуями, поэтому говорить снова начинает Чонин. — Не думал, что нравлюсь тебе. Хёнджин кивает, всё так же смотря вдаль. — Я тоже. У меня были мысли, но потом ты запал на Чана, — он наконец возвращается с небес на землю и оборачивается к парню, — Ты не слишком быстро переключился? Если просто заглушаешь боль, то лучше подождать. — Я влюбился, но шансов почти не было, решил отвлечься. И нашёл себе Чана. А он ведь даже не в моём вкусе, и ценности у нас не сходятся. А ты мне нравишься уже года два. Я говорил, что впервые влюбился в восемнадцать. Сейчас мне двадцать. Это всё ещё моя первая влюблённость. — Оу. — А ты? Давно? Хёнджин вдыхает глубоко, выдыхает медленно. Отвечает не сразу. — Меньше полугода. Я даже не успел это осознать, как ты вкрашился в него. — Как хорошо, что ничего не вышло. — Но… Мы дружим четыре года. Как ты умудрился влюбиться? — О-о, без понятия, — Чонин запрокидывает голову, но вместо черного неба видит лампы, щурится и снова смотрит вокруг, — Но роковой день я помню. Когда на каникулах ездили отдыхать к морю с родителями Чанбина. Мы в первый же вечер пошли гулять на дикий пляж и сели на брёвна. Ты говорил и в какой-то момент повёл плечами, ну, знаешь, из стороны в сторону. Не знаю, почему, но это было так красиво. Я даже вздрогнул. Ты был в майке без рукавов. Мне захотелось тебя потрогать. Это моё первое воспоминание. Хёнджин поднимает брови, как может, глаза делает круглые, когда до него доходит. — И ты влюбился? В майку? — Нет, влюбился я постепенно. Но начиная с того момента. Тогда я даже не понял, что произошло. А понял, что попал, через четыре месяца примерно. Когда ты споткнулся возле пекарни и чуть не свалился в мусорку. — Серьёзно? — Хёнджин прячет лицо за фейспалмом, вспоминая, как всё было. — Ага. Мне тогда почти больно стало от того, какой ты милый. Захотелось тебя поцеловать в носик и назвать своим солнышком. Я был в шоке, подумал, что крыша окончательно съехала. — Ты поэтому через дорогу на красный попёрся? — Ага, — смеётся Чонин, — А ты… Как я тебе понравился? Хёнджин улыбается чуть заметно. — Не знаю. Просто в какой-то момент я понял, что регулярно залипаю и слишком часто хочу тебя потрогать. Не так, как раньше. Если честно… Однажды ты был в своём фиолетовом свитере, и я поймал себя на желании положить голову тебе на грудь и забыть обо всём. Это был день моего осознания, что ты больше не ребёнок. Чонин толкает его плечом. — Ты всего на год меня старше, имей совесть. — До этого я не видел у тебя такой раскаченной груди, знаешь ли. А свитер тонкий был, ещё и с вырезом. Чонин ухмыляется, пихает его локтем в бок, Хёнджин глаза закатывает, руки на груди складывает, щеками едва заметно розовеет и отворачивается. На пару минут опускается тишина, становится слышно редкие проезжающие машины на соседних дорогах и шелест ветра в кронах деревьев. Чонин укладывает тяжёлую голову Хёнджину на плечо и чувствует, как резонирует голос в чужом теле: — Если поцелуемся сейчас, тебе не придется задирать голову. Неожиданное предложение, честно говоря. Соблазнительное даже. В какой-то мере серьёзное, потому что ни Чонин, ни Хёнджин с кем попало не целуются. — Уверен, что тебя устроит моя асексуальность? — Да. Я уже говорил. Если ты готов разделить со мной тактильный контакт, то мне всё нравится. Чонин поднимает голову и смотрит со смешным прищуром. — Ладно, тебя можно целовать, — кивает он, — Хотя знаешь… Мы только признались, не хочу торопить события. Хочу романтики и нарастания страстей. Давай притворимся, будто никто ничего не говорил, и мы просто… М-м… — Окей, сделаем вид, что я не знаю, что нравлюсь тебе, а ты не знаешь, что нравишься мне. Будем приставать друг к другу, но так, как будто ничего не было. — Шаришь. Хёнджин встаёт, протягивает ему руку и держит дольше, чем обычно. Чонин улыбается. Прямо как в первой серии дорамы. Феликс охренеет завтра, если они снова увидятся друзьями и будут закатывать глаза на очередное «встречайтесь уже». Пусть сам со своим Минхо встречается, раз такой умный. Им торопиться некуда. По пути Хёнджин тащит его в круглосуточный за мороженым, Чонин фотографирует и выкладывает мороженое на свой аккаунт. «Даже если я поступаю глупо, мне нравится». Чанбин пишет что-то вроде «одумайся, качалка не прощает ошибок!» Полуночники. Хёнджин тоже постит мороженое, отмечает Чонина и подписывает «Сообщник». Феликс комментирует одного «дурак номер один», второго «дурак номер два». Под радостным постом Минхо с выздоровевшей кошкой оставляет «дурак номер три, ты мне нравишься, пошли гулять». Чан что-то капсом кричит ниже, но Чонин уже не читает. Он показывает Хёнджину видео с лошадью, улыбается и вздрагивает, когда холодные губы касаются щеки.