Серо-фиолетовый

Рядом с Хёнджином хочется расплыться мёдом по металлу, упасть в его жестковато-мягкие руки, сдаться его нежным губам. С одной стороны. С другой стороны, хочется поймать его, схватить, обвить и держать. Уже в своих жестковато-жилистых руках, пока он расплывается в них мёдом, вздрагивая от шёпота на ухо. Что бы там ни было, оно вращается на расстоянии десяти миллиметров над кожей. Ситуацию спасает только то, что ничего подобного им ещё не представилось случая сделать, а осложняет — командировка Хёнджиновых родителей. Вторая за последний месяц. Чонин подозревает, что командировка у них направлена на какие-нибудь острова, но ничего не говорит — мало ли. У него и так забот выше крыши. Хёнджин, естественно, приглашает на ночёвку. Чонин, естественно, соглашается. Когда он собирает в сумку тяжёлые учебники, голос здравого смысла подсказывает, что они только проваляются мёртвым грузом, и парень со вздохом бросает портфель к изножью кровати. «Можно будет вместе позаниматься или обсудить курсач». Ага. Аж дважды. Вот уж они, два влюблённых придурка, не найдут занятий поинтереснее. Они, если вспомнить, ни разу не целовались. Ну, так, чтобы губами в губы или вроде того. Как один раз зависли у Хёнджина и устроили лежбище романтических котиков, так на том уровне и остались, а в остальное время не было условий. Нет нормального комфортного места без людей, которое не твой дом. А ни у кого из них двоих — бедных студентов — лишнего дома, увы, не завалялось. Как жаль. Чонин замирает перед открытым шкафом и осознаёт происходящее. Совсем скоро он окажется с Хёнджином в одном замкнутом пространстве, при полном отсутствии свидетелей, и сможет делать почти всё, что захочет. От этой мысли по плечам проскакивают мурашки. Совсем чуть-чуть. Чонин вылавливает большую чёрную футболку, под которую так легко можно будет забраться руками. Руками закрывает лицо. Перед дверью Хёнджина ненадолго кажется, что наваждение ослабло, что сейчас они поздороваются и будут неловко сидеть рядом где-нибудь на полу, но, стоит лишь Чонину перешагнуть порог, как все иллюзии исчезают, не оставив и следа. Хёнджин улыбается, обнимает и прижимается мягко, такой нежный и приятный, что просто голова кругом. Чонин обвивает его руками крепко, как может, ловит щекой тёплый выдох и прихватывает зубами кожу на оголённом плече. Его кожа упругая, хочется посильнее прижать её, но Чонин сдерживает порыв. Вместо этого кусает ещё раз мягко, насколько возможно, и чувствует разливающуюся в дёснах приятную щекотку. Шепчет: — Теперь я понимаю, почему тебе нравится кусаться. Хёнджин отмирает, и развеянная нейтральная атмосфера отмирает тоже за ненадобностью. Чонин разувается и бросает на пол почти пустой рюкзак, улыбается, пристально глядя на Хёнджина, и тон вечера задаётся сам собой. Хёнджин настолько притягательный, что тяжело рядом с ним находиться. Кожа его рук, обычно скрытая длинными рукавами, кожа его бёдер, до боли красивых в коротких шортах, кожа его спины под сеткой майки. И на это всё накладывается более часто видимая кожа шеи, кожа щёк, запястий, лодыжек, ушей и губ. Словом, один сплошной пожар у Чонина в лёгких и на кончиках пальцев. Хёнджин неловко предлагает заварить чай, и это оказывается так очаровательно. Завораживающе. Да, Чонин знает, что пялится. Такой смутившийся Хёнджин — произведение искусства, на которое смотреть можно не только бесконечно, но ещё и прямо, внимательно, открыто — как кошка на фантик. Чтобы смутить ещё сильнее. Чонин сегодня не в себе, и ему это нравится. Когда от низкого столика в гостиной поднимаются две тонкие струйки чайного пара, по мягким вафлям стекает карамельный сироп, а они вдвоём стекают полусидя на диван, Хёнджин спрашивает: — Хочешь что-нибудь сделать? Чонин смотрит ему в глаза пристально, пока губы медленно разъезжаются в очередной улыбке. Иначе невозможно. — То же, что и ты, надеюсь. Хёнджин непонимающе сводит брови, уточняет: — Что именно? Чонин тянет с ответом. Рассматривает мягкие щёки, пухлые губы, родинку под глазом, отросшие волосы и растерянный взгляд. Так красиво. Он подползает ближе, лбом прислоняется ко лбу. Шепчет: — Хочу остаться только вдвоём. Ты, я и никакого Нэйшенал Джеографик. Есть что-то эйфорическое в том, чтобы дышать в его висок, поглаживая ладонь кончиками пальцев, потом поднести её к губам и оставлять на коже едва существующие отпечатки губ. — Горькая же, — Хёнджин дёргает кистью. Чонин пробует тыльную сторону его ладони языком, заставляя вздрогнуть, пожимает плечами и мотает головой. Ничего не горькая, хоть и пахнет кремом, (который он лично когда-то так долго выбирал). — Ты чего делаешь? — хихикает Хёнджин, вытаскивая руку и пряча взгляд. Чонин разглядывает его лицо, наверное, слишком заворожённо, потому что Хёнджин ёрзает и не знает, куда глаза деть. — Что? Чонин пальцами прослеживает направление его волос от виска до затылка, оглаживает ухо, задевает мочку и ведёт вниз до ворота майки по коже, тронутой мурашками. — Могу я тебя поцеловать? Хёнджин вздрагивает, вперивается взглядом немного удивлённым и словно даже чуть испуганным, замирает, отводит глаза, задумывается. Словно и не ждал этого никогда. — Если нет, всё нормально, — заверяет Чонин, чуть отодвигаясь назад. Хёнджин хватает его за руку, наверное, слишком резко и крепко для того, кто пытается выглядеть спокойным и уверенным. — Хочу. Если честно, просто ужасно хочу. У Чонина в голове туман, видимость менее одного метра. Он снова чувствует ту приятную напряженную струну, которая возникает в воздухе, когда Хёнджин слишком близко. Ещё и это его «ужасно хочу» — словно факелом по лицу. Так горячо щекам и шее, так тепло в груди, искорки щекочут кончики пальцев. Чонин тоже ужасно хочет. Он садится ближе, наклоняется к лицу Хёнджина, замирает немного нерешительно. Касается его одними губами. Осторожно, легко. Губы Хёнджина тёплые и на ощупь такие же мягкие, как на вид, желанные не первый день, влекущие не первый раз. Даже если это неумелый первый поцелуй, от одной мысли о том, что он происходит, спирает дыхание. Поначалу выходит совсем неловко и непонятно, но через несколько секунд общий темп как-то находится, основная идея ловится, и ощущение странной новизны сменяется приятным теплом на губах, потом расползается по подбородку, шее и груди дрожью, а оттуда отдаётся в уши тяжёлым стуком собственного сердца, бьёт по мозгам и подкашивает линию горизонта. Чонин отодвигается и дышит громче, чем ожидал: — Подожди, подожди… Господи, я так не могу. Это слишком… Хёнджин выглядит немного потерянным. — В чём дело? Нет? — Нет, — Чонин торопливо машет руками, — Это… — он поджимает губы, подбирая слова, но слов остаётся не так много, — Это слишком офигенно. У меня как будто… Щекочет изнутри, и я напрягаюсь и начинаю задыхаться. Это потому что в первый раз? Меня всего как будто скручивает… Я не знаю, может, это со мной что-то не так? Тебе… Ты чувствуешь? Хёнджин покусывает губу, проворачивает кольцо на пальце, пытается зачем-то сдержать улыбку. — А… Если честно, мне тоже нравится. Даже если я ничего не умею, когда ты прикасаешься ко мне, это просто вау какое ощущение… Это приятно, и глаза сами подкатываются. Я просто хочу, чтобы ты и дальше меня целовал. Кажется, я желешка для тебя, — усмехается Хёнджин. — Как мило, — Чонин приваливается к его плечу, ложится головой и доверительно смотрит в щёку, — Спасибо, я ценю это. — Попробуем ещё? — тихо предлагает Хёнджин. Чонин держит секундную паузу и соглашается вопросом: — Я сяду к тебе на колени? — Если ты это сделаешь, я умру счастливым. Ещё одна секундная пауза. — Тогда покойся с миром. Чонин переползает к нему на колени, немного неуверенно прикасается к его лицу и ушам пальцами, целует со второй попытки. Руки Хёнджина обвивают его поперёк талии, заползают на спину, он прижимает к себе, сталкивает их рёбра, и Чонин забывает, что существует. Крепкое тело давит на грудь, мягкие влажные губы нежно, неровно ласкают его собственные, ладони мягко гладят спину, и Чонин чувствует себя запутавшимся в тугом коконе, за пределами которого нет больше ничего. Хёнджин забирается пальцами под футболку на спине. Чонин поджимает плечи. От спины мурашки бегут по рукам, ногам, животу, груди и даже шее, заползают в волосы, забираются искорками под кожу. Он держится ещё несколько секунд, но не удерживается. Отстраняется, громко вдыхает, тяжело выдыхает, запрокидывая голову назад. От ощущений перегружается процессор, и если бы Хёнджин не держал крепко, то собирал бы уже с пола. Или свалился бы рядышком, потому что сам упирается лбом Чонину в грудь и отчётливо слышно дышит. Целоваться оказывается… Приятно. Да ладно, что уж там, просто невероятно. — Однажды… — начинает Чонин, когда дыхание чуть выравнивается, а Хёнджин поднимает голову с его груди, — Мне приснилось, что мы целовались. Но я ничего не чувствовал, потому что это был сон. Было грустненько. — Я тебе снился? — улыбается Хёнджин. Чонин кивает и запускает пальцы в его волосы на виске. Тот прикрывает глаза и льнёт к руке, ладонью легонько обнимает запястье. Очаровательно. — Тебе точно окей, когда я тебя трогаю? Чонин смотрит ему в глаза, пытаясь мысленно передать «Серьёзно?». — Я лапаю тебя буквально девяносто процентов совместного времени. Феликс называет меня маньяком. Тебе стоит спрашивать, окей ли мне, когда ты меня не трогаешь. Хёнджин шутливо закатывает глаза, пытаясь передать в ответ «Мало ли». — Ну не всегда же прикосновения приятны. Я читал, что некоторые асексуалы такое не любят. И часто вижу, как ты отталкиваешься от этого. Например, когда Сонхён… Чонин кладёт палец на его губы. — Нафиг Сонхёна — это во-первых. Во-вторых, я польщён, что ты читал. А отношение к тактильности у каждого разное. Я вот не представляю, как можно без этого жить. Конечно, мне не нравится, когда меня всякие левые люди трогают, но ты как-то не похож на левого. Не согласен? — Согласен. Тогда… Тебя можно трогать? Чонин притягивает его к себе, кладёт его руки себе на бока, жмётся теснее, крепче обнимает за шею, говорит прямо над ухом: — Нужно. Столько, сколько можешь. Мне нужны все твои прикосновения. Обнимай меня и целуй везде, куда дотянешься. Позволь мне, и я зацелую тебя. Это мне нужно будет спрашивать разрешение на всё то, что я хочу сделать с тобой. Хёнджин смеётся ему в плечо. — Почему у меня такое ощущение, будто меня тактильно совращают? — Потому что этим я и занят? — предполагает Чонин. — Если я умру здесь, виноват будешь ты. — Твоя смерть будет приятной. — Чонин. — М? — Поцелуй меня ещё.