Серо-фиолетовый

Чонин вваливается в прихожую, с тяжёлым вздохом роняет не менее тяжёлый рюкзак на пол и там же сползает по стеночке. Хёнджин в порыве заботы стаскивает с него ботинки, перешагивает через его ноги и идёт мыть руки. Когда он возвращается, гость выпутывается из куртки и рюкзака и усталым тюленем укладывается на пол. Хёнджин практически на себе тащит его в гостиную, роняет на диван и падает следом. — Щас помру, — сообщает Чонин. — Подожди до завтра, — бубнит Хёнджин ему в плечо, — Ты не можешь бросить меня тут одного. Родители Хёнджина уехали сегодня утром, оставив дом под ответственность сына (вместе со всеми призраками и монстрами), и вернутся только завтра вечером. Глупо спорить с тем, что это — редкий шанс. Такое случается раз или два в год, и Хёнджин всегда приглашает Чонина на ночёвку. Сегодня она будет особенной. Наверное. Чонин всегда чувствовал себя особенным, потому что больше Хёнджин к себе никого не приглашает, но сегодня ему вообще немножечко срывает резьбу. Феликс уже два месяца недовольно сверлит их взглядом, недоумевая, почему эти двое до сих пор не зажимаются в каждом тёмном уголке и даже за ручки не ходят. Чонин уже два месяца при встрече радуется, если нацепил самое красивое, а Хёнджин уже два месяца дружески хлопает его по спине и называет своим бро (как и четыре года до), выводя Феликса из себя. У Ёнбока свои романтические стандарты, он не воспринимает «сидеть рядышком и смотреть в один телефон» как что-то хоть сколько-нибудь серьёзное, поэтому Хёнджин с Чонином тихо ржут вместе и упорно бросают друг другу незаметные озорные взгляды. С расстояния. Чонин захлёбывается и дрожит внутри, когда стоит рядом с Хёнджином, разговаривает с ним, смотрит ему в глаза и получает то же в ответ, зная, что это всё взаимно. Воздух между ними разрезает тонкая звонкая струна, натягивается и, кажется, вот-вот треснет. Приятно до дрожи находиться на расстоянии ладони, держать такую близкую дистанцию и не шелохнуться ни назад, ни вперёд. Когда Хёнджин прямо здесь, смотрит на него мягким, немного влюблённым взглядом, выдохнуть сложно, и хочется замереть, задержать секунду и застыть, чувствуя всем телом лёгкую щекотку волнительных искорок от одного только нахождения рядом. Непонятно, какая из них подожжёт фитиль взрывного механизма. Чонин теряется, потому что прямо сейчас, помимо усталости, на него давит собой Хёнджин. Весь мир затухает и остаётся только то, что на поверхности кожи, где с ней соприкасается чужая такая же, хоть и через несколько слоев ткани. Хёнджин давит плечом на грудь, дышит почти в шею, и Чонин медленно отъезжает. Мурашками по спине расплывается ощущение «я не знал, что мне это нужно, но мне очень нужно». Конечно, он знал, но сейчас это так отчётливо бьёт в голову. Хочется, чтобы по спине бежали не только мурашки, но и мягкие неторопливые пальцы, чтобы его рука тяжело пересекала грудь и прижимала, заставляя спиной чувствовать медленное движение лёгких с каждым вдохом. Так хочется, чтобы чьё-то тело обвило крепко со всех сторон. Чьё-то конкретное. Чонин кладёт ладонь ему на лопатки. В первый раз с того самого вечера. В первый раз с такими чувствами. Чуть перебирает пальцами, поглаживает, прослеживает складку ткани на футболке. В первый раз говорит: — Я хочу обниматься с тобой. Хёнджин вскидывает голову, смотрит на него большими глазами, улыбается и ныряет лицом обратно, сгребая руками в охапку. Чонин глаза зажмуривает так сильно, как может, едва не пищит от приятного давления на рёбра со всех сторон и особенно — от ощущения маленьких почёсываний между своими лопатками. От этого его почти скручивает назад. Самый приятный кошмар, о котором он и мечтать не мог последние два года. — Можем обниматься хоть до утра. Если хочешь. — Настаиваю, — из последних сил выдыхает Чонин, и Хёнджин смеётся. Это немного остужает обстановку, Хёнджин садится и предлагает мороженое и зефирки, которые припас у себя в заначке. Пока он радостно уносится на кухню, Чонин приходит в себя, поправляет рубашку и несколько раз вздрагивает. Просто ужас. Кошмар. Пипец. Взрыв. Прямо в голове. Обниматься с Хёнджином в реальности оказывается просто непередаваемо приятно. Просто… Просто крышу сносит. После какой-никакой установки шаткой крыши на место Чонин идёт на кухню, где Хёнджин звенит посудой. Сейчас он кажется волнующимся, роняет ложку и просыпает чай мимо чашки. Чонин улыбается, подходит и забирает из рук фарфоровый бочонок — а то разобьёт ненароком. В поднимающемся водовороте кипятка взмывают вверх крошечные синие лепесточки. Хёнджин переминается с ноги на ногу и едва не налетает на Чонина, когда тот разворачивается с чашками, отшатывается в сторону в последний момент и следует за ним в гостиную, как будто это и не его дом вовсе. Даже на диване усаживается немного неловко, подбирая поближе ноги. — Извини, я немного нервничаю. Чонин издаёт неловкий смешок. — Всё нормально. Я тоже. Давай сегодня понервничаем как следует. Всё же мы впервые… Через это проходим. — Чонини, ты такое солнышко, люблю тебя. Чонин почти вздрагивает от того, как это иначе звучит теперь. Слова, которые он слышал много раз, неожиданно оттеняются новым цветом, даже если головой понимать, что ничего сильно отличающегося в них не вложено. Или вложено? — Ты такой красивый. В голове происходит паника, разбор полётов, последняя клетка мозга собирает чемоданы в долгожданный отпуск, пока воля Чонина пытается её уговорить ещё чуть-чуть поработать сверхурочно, самоконтроль пожимает плечами, самооценка соглашается с самоконтролем, и всё это происходит за секунду. За секунду до того, как срабатывает старая добрая — привычка. — Ещё бы, целый час перед зеркалом вертелся. Конечно, это сразу рушит весь романтический концепт, который мог бы быть, даже если бы Чонин просто промолчал или смутился, но это лучше, чем практически гарантированное выражение паники и растерянности на лице. — Вчера ты тоже был красивым, — спорит Хёнджин. Раньше он такого не говорил, поэтому привычные рельсы диалога в голове немного скрипят, но к Чонину уже подкатывали в универе несколько раз, и он приноровился сводить комплименты в безопасное русло. Теперь это срабатывает на автомате. — Вчера я тоже вертелся перед зеркалом. Становится легко, напряжения в лице и голосе нет, Чонин снова чувствует в разговоре лёгкое подводное течение несерьезности и даже шуточности. Плевать на узкие джинсы и рубашку с кружевами. Плевать на то, что Чонин сам чувствовал себя практически фэшн-иконой и уже тонул пару раз в эйфории от одной мысли что Хёнджин будет видеть его таким красивым. — И позавчера? — Ладно, позавчера я проспал и надел то, что на меня из шкафа выпало. А что, хорошо вышло? — Ага. Ты просто огонь. Ладно. Один — ноль. Ну просто такого раньше даже близко не было. Было «Джинсы — огонь» и «Кроссовки — огонь» с неизменным «Где нашёл?» и «Как почка или дешевле?». Чонин все идиомы для обозначения человеческой привлекательности знает и большинство из них, в целом, понимает. Для него «огонь», сказанное как описание красоты человека, является выражением восхищения и восторга, граничащего если не с обмороком, то с эстетической передозировкой. Ну, например, как Хёнджин. Хёнджин едва заметно смущается отсутствию ответа, Чонин начинает нервничать, и всё его тело вспоминает про каждый неудобный шов на одежде. А у него на рубашке манжеты кружевами отделаны и добрая половина верха кружевная до грани приличия. Одна сплошная колючка, под которую Чонин пытается забраться пальцами, чтобы немного успокоить кожу. — Хочешь переодеться? Чонин кивает. — Да, она колется. У тебя есть что-нибудь мягкое? Помнишь ту черную футболку? Самую короткую. — Которую ты тряпкой назвал? — Ага. Могу я её надеть? — Конечно. Хочешь посмотреть про сайгаков? — Да, давай. Чонин плюхается на мягкий диван, несколько секунд просто наслаждаясь ощущением мягкой ткани, такой приятной после колючей рубашки. Футболка едва закрывает резинку шорт — тоже Хёнджиновых — довольно короткая по сравнению с другими его футболками длиной чуть ли не до колена, растянутая, старая, но такая родная, такая удобная, что ни у одного адекватного человека рука не поднимется выбросить. Хёнджин заваливается рядом с ним и сгребает в объятия под звуки пустыни с экрана, носом тычется в шею, и это немного неожиданно, даже если вполне закономерно. За окном темнеет быстро, почти сразу, голос с экрана комментирует происходящее в жизни сайгаков, и не то чтобы было прямо дико захватывающе, скорее привычно. Они всегда включают какую-нибудь монотонную фигню, чтобы болтать под неё и совсем чуть-чуть запоминать случайные факты о, например, медузах-корабликах. Ну или чтобы под шумок обняться и валяться. Чонин вдыхает побольше воздуха, когда чувствует на шее мягкий поцелуй. Хёнджин и раньше лез, бывало, с поцелуйчиками, и Чонин всегда игриво визжал и уворачивался, но теперь замирает и закрывает глаза, когда губы касаются совсем рядом с ухом. Может, для Хёнджина это и станет неожиданностью, но больше Чонину нет необходимости скрывать. Ему нравится. Ему хотелось этого. Ему хочется. Чонин цепляется за уроненную на его бедро кисть и, когда ощущает на шее ещё один поцелуй, вздрагивает, рефлекторно дёргает плечом немного вверх в попытке защитить чувствительное место и зажмуривается. Он забирается в чужую ладонь пальцами, другой рукой ползёт до его плеча, прижимает к своей груди. Сложно привыкнуть к тому, что теперь, похоже, можно быть чувствительным, как сенсорный экран. Чонин чувствует разгорающийся огонь на кончиках ушей. Хёнджин почему-то останавливается, а Чонин боится шелохнуться, спугнуть следующий поцелуй. — Извини. Тебе не нравится? Выглядишь напряжённым. Господи. — Нет, мне… Можешь ещё так сделать? Хёнджин сначала медлит, тянет время, а потом Чонин готов запищать, когда чувствует спиной движение, а боками перехватившие его вокруг руки. Первую пару поцелуев он переживает скованно, не подавая виду, но на третьем кривой стержень в спине и плечах ломается. Чонин, пусть неловко и немного неуверенно, но расслабляет тело, съезжает на Хёнджина, головой укладывается ему на плечо, вытягивает шею, а руками сминает его ладони на своём животе и надеется, что Хёнджин не обратит на это внимания. Хотя бы вслух. Хёнджин ничего не говорит, поглаживает большим пальцем запястье, обнимает нежно, целует ниже, до самого ворота футболки. Чонину хочется избавиться от её, чтобы и дальше целовал: от шеи, по плечу, может, назад, к лопаткам, или вверх, к затылку. Он держится в рамках дружеских приличий только потому что разные его части ещё не договорились, оттягивать ли момент или получить все поцелуи сразу, пока есть возможность. В следующий раз она вряд ли выпадет скоро. Внутренний спор прерывается неожиданным: — Можно тебя укусить? Чонин молчит, смотрит куда-то в потолок. Его мозг совсем плохо работает, и, возможно, Хёнджин успевает заволноваться к тому времени, когда помутневший разум наконец усваивает смысл и генерирует какой-никакой ответ. — А ты умеешь не больно? — Думаю, да. Я проверял на себе, могу показать. — Давай. — Но если будет больно, скажи. Хёнджин кусает. Широко открывает рот, захватывает кожу на сгибе плеча и шеи, задевает языком и сжимает зубами ощутимо, но действительно не больно. Вниз по спине бегут мурашки, ползут по рукам, в пальцы, которые сжимаются на чужом колене. Приятно. Возможно, более, чем должно. Хёнджин кусает снова, чуть ниже, сдвигая горло футболки, и Чонин вжимается лопатками в его грудь. — Если собираешься так меня кусать, — тяжёлый вздох, — То можешь кусать до конца моей жизни. Хёнджин, кажется, сразу принимает предложение. У Чонина все процессоры выходят из строя окончательно от ощущения смешка, горячего дыхания на шее и давления зубов, влажных губ, тяжёлых ладоней на рёбрах. Тело обмякает и становится так тяжело двигаться, даже просто держать спину. А потом Хёнджин останавливается и испуганно бормочет: — У тебя же шея завтра красная будет. Мне перестать? — Не надо, я просто надену водолазку. — Дома? Родители не заметят? — Я не буду сидеть дома. — А где? — Ну не знаю. Можем сходить на свидание. Хочешь? — Хочу. И начнем встречаться? — Можем начать хоть сейчас. И можем никому не говорить. Я хочу побесить Феликса. — О боже, это что, будут тайные отношения?! Как в дораме?! Хёнджин прижимает к себе, хватает зубами сгиб плеча, сдавливает, касается языком и целует влажными губами, а глаза Чонина подкатываются сами, пальцы беспорядочно треплют хёнджинов браслет, за беззвучным стоном срывается отлично слышимое дыхание. Его руки лежат на груди, восхитительно ощущаются через тонкую ткань футболки, ладони отчётливо греют через одежду. Будь Чонин сейчас чуть больше в ладах с координацией, он, возможно, забрался бы к Хёнджину на коленки, уставился бы в его глаза осоловелым взглядом и упрашивал бы погладить. Но Чонин не то что в координацию — он и в мыслительный процесс не особо-то может, поэтому просто чувствует его руки на своей груди, пока на шее расходится тяжёлое, не совсем ровное дыхание, а объятия медленно растворяют последние клочки былой воли. Когда Чонина роняют на спину вдоль дивана, и перед глазами больше не мелькает размытый экран, который он и не видел-то особо расфокусированным взглядом, координация отрубается совсем. Он просто безвольно расплывается, как рыба-капля, мелко пошевеливая своими желейными плавниками, и просто чувствует справа на шее тёплые нежные губы. Чонин хихикает: — Я не могу двигаться. Хёнджин пугается, хватает за плечи крепко, приятно, но заглядывет тревожно в лицо: — Эй, что-то случилось? Ты как? — Офигенно. Меня впервые покусали и мне понравилось. — Боже, напугал, — Хёнджин роняет голову ему на плечо, посмеивается, да так там и остаётся, отвечает, — Я впервые кого-то покусал и мне тоже понравилось. — Да, я заметил. — Разве не странно? Я имею в виду… Тебе не кажется это… Странным? Что мне нравится кусаться. — А поцелуй тогда вообще смертный грех? — смеётся Чонин, — Вспомнишь свои слова, когда я буду целовать твои колени. Что? Не смотри на меня так. — А, я просто… Сомневаюсь, что смогу что-нибудь вспомнить, если ты будешь целовать мои колени. — Хёнджин. — М? — Мы забыли про мороженое. Оно растаяло. — Блин, точно. Ну и ладно. У меня ещё одно есть. Хочешь? — Не хочу. Хочу обнимашки. Ложись обратно. Ну а кто такой Хёнджин, что перечить ему? Хёнджин укладывается головой на его плечо и старается держать ровное дыхание, когда длинные пальцы забираются в волосы за затылке.