Не будь труслом, Вань

Белая роза эмблема печали, зелёная рожа эмблема меня. М-да, ну и красавЕц я с бодуна: опухший, заросший и морда под цвет любимой кружки. Хоть сейчас на плакат о вреде алкоголизма с капслоком через баннер: «ПЬЯНСТВУ — БОЙ». Так, бриться не хочу, в душ тоже не хочу, а кака во рту рассолом лечится. Буду сегодня как настоящий русский мужик: могуч, вонюч и волосат. О, моя честь и совесть в зеркале нарисовалась. Ну, привет, Ванёк. Неплохо выглядишь в отличие от меня. Что молчишь, осуждаешь? Ну молчи-молчи, это правильно, значит, я до «белочки» ещё не допился. Хах, а прикольно было бы, если б ты ответил. Ой, только не надо мне про шизофрению! У нас треть страны шизофреники, вторая треть параноики, остальные отморозки или блаженные. Это называется загадочная русская душа, Вань, учи матчасть. И не смотри на меня как прапор на салагу, давай лучше рассолом чокнемся. Ух, х-хорошо пошёл! Хотя, какой из тебя прапор, Вань? Ни родину расхищать не умеешь, ни тупые приказы раздавать... Да знаю, что ты — это я, просто моложе, но ты же помнишь ту старую песенку? Не всегда мы себя узнаём, Ванёк. У тебя драйв во взгляде, ты весь мир готов под себя прогнуть или, в крайнем случае, выебать. Бесстрашный, свободный, настоящий ты, Вань. Даже патлы об этом семафорят. А теперь на меня внимательно глянь. Куда всё делось? Я стандартная общественная функция с обречённостью в глазах. Потому что трусло по жизни, потому что... Ч-чёрт. Кому звонится в ночь глухую!? Мозги и так словно миксером взбили, а они — «Раммштайном» по перепонкам. «Раммштайном»? Блять, только не Серый. Он же, сука, будет звонить, пока трубку не возьму, а выключу смарт, припрётся и дверь к херам вынесет. Лучший друг, твою гвардейскую дивизию, брат почти. Не в состоянии сейчас с ним общаться. Я с ним четыре года, Вань, как по минному полю хожу, всё щелчка взрывателя жду — «бабах!», и не будет больше нас, только я и он чужие друг другу. Серый ведь не поймёт, не примет, а мне без него... Хотя и рядом с ним тоже не сахар. Каждую бабу, что на него вешается, удавить готов, а Динку — расчленить с особой жестокостью. Месяц с Серым везде таскается. Думаешь, любовь у них, Вань? Тогда мне вообще кранты. Не получится из меня друга семьи, не до такой степени я мазохист. Бля, задолбал названивать. Беру уже трубку, беру! — Вано, ты там живой? Надо же какой заботливый, лучше бы поспать ещё дал, пяти часов не прошло как по домам расползлись. Ладно, Серый, ты сам меня слышать хотел. — The subscriber cannot receive your call at the moment. — Чт… Кто это? — Please try again later. — Ах-ха-ха! Вано, я въехал! Ну ты фру-укт. — Угу, засахаренный. — Такой сладкий что ль? — Нет, такой высохший. — Так это мы поправим, брат! Жди в гости с опохмелкой, — и сбросил вызов. Ну и как его назвать после этого? Может, я тут с горячей тёлкой кувыркаюсь, а он: «Жди». И кто это мы? Опять со своей Дианой притащится? Я вчера чуть из трусов не выпрыгнул, чтобы вывести её на чистую воду. И ведь эта курица велась, грудью прижималась, глазки строила – мне, а не Серёге. А тот только зыркает волком и улыбается. Правду говорят, что любовь зла, да, Ванёк? …Гм, здравствуй, просветление — родная опухшая рожа в зеркале. Придётся всё-таки побриться-помыться, заодно и зубы почистить. Минимум полчаса у меня есть. Успел аккурат со звонком в дверь. Теперь не стыдно другу показаться, выгляжу как настоящий русский офицер: до синевы выбрит и слегка пьян. Серёга ввалился, довольно рыча, и заполнил собой всю прихожую. Медведь он, конечно, и в Африке медведь, но что-то с ним сегодня не так, и похмелье не при чём. Задрал голову – оп-паньки, ну и рожа! Синяк на пол-лица, губы разбиты, в уголках запёкшаяся кровь, волосы ледяными сосульками торчат, будто его башкой по снегу возили. А может, возили и не только башкой — одежда тоже в ледяной корке. И всё равно такой красивый, сука. Дружеское: «Привет» я нагло проглотил. — Тебя кто так разукрасил, медведище? — А-а, — скривился Серый, — оборотни в гондонах доебались. Не так стоишь, не так свистишь. Они же не знали, что я с бодуна сильно буйный. Помахались чуток, ну и вот, — развёл он руками, лыбясь во все тридцать два, только окровавленные. Увы, Серёгина особенность выгонять похмелье через агрессию мне прекрасно известна. Думаю, сам под пудовый кулак не попадал по единственной причине: я с бодуна философ-мазохист, мне что воля, что по морде — всё равно. Кому на такого быковать интересно? Удивительно, что Серёгу в обезьянник не забрали, наверное, план по алкашам перевыполнили. Конечно, возможен второй вариант: он послал в нокаут весь наряд (кто с бешеным гризли справится?) и забирать его стало некому. Я склоняюсь ко второму. — Серый, дуй в ванную и приводи себя в порядок. Там на полке ополаскиватель для рта, тошнит от твоего вурдалачьего оскала, — а сам мысленно себе подзатыльник отвесил, чтобы откровенно не пялиться. На глаза очень кстати попался пожамканный пузатый пакет. — Фига се, ты бухло ухитрился целым донёсти? — Обижаешь, брат, — хмыкнул Серёга и скрылся в ванной. Вышел из неё, когда я уже на стол накрыл. Ну как накрыл? Покромсал на одну тарелку копчёной колбаски и сыра, на другую — остатки маринованных огурчиков, апельсин и плитку горького шоколада (в желудке всё смешается, зачем выделываться?), поставил пару снифтеров и бутылку коньяка откупорил. Серый выглядел колоритно и расслабленно, как обожравшийся после удачной охоты хищник. Правда, смотрел странно, хотелось одновременно съёжиться и холку под укус подставить. Разговор почему-то не клеился. — Где твоя Диана? — не то чтобы мне интересно, но не бухать же как на похоронах, изредка перекидываясь словами. — Вы вроде вместе прийти собирались. Серый уставился на меня немигающим взглядом и как-то тоскливо усмехнулся. — Диа-ана, — потянул он и заглотил приличную порцию коньяка. — Кончилась Диана, Вань. А тебе она нравится, да? Любовь-морковь, свадьба-дети... Хочешь, организую? — Ох, куда-то его не туда понесло. Сам улыбается, а глаза, словно вымерзли. — Вот прямо сейчас ей позвоню и позову. Мне для тебя ничего не жалко. Только скажи, Вано, что тебе для счастья нужно? Так и хотелось заорать: «Ты! Мне для счастья нужен ты, придурок, нахрен твою Диану!». Но я, конечно, ничего не проорал, даже губы сжал, чтобы случайно не вырвалось. Не знаю, что было написано на моём лице, но Серёга, буркнув: «Отолью пойду», пулей вылетел из комнаты. А у меня перед глазами я сам десятилетней давности. И этот молодой патлатый Ванька посмотрел на теперешнее чмо с презрением и, чётко проартикулировав: «Трусло», ушёл в своё зазеркалье, ни разу не оглянувшись. Я понял, что он больше не появится. Ни в зеркале, ни в мыслях, нигде. Даже с бодуна. Осознание этого факта будто прикладом по яйцам садануло и вырвалось наружу яростным рыком. Да что ж я за трусло жалкое? Задолбало! Новый год – новая жизнь, говорите? Окей, и будь что будет. Даже не заметил, как Серёга вернулся. Его губы дрогнули в попытке что-то сказать, но я предупреждающе вытянул ладонь. — Подожди. Это важно. Стараясь смотреть только в глаза и не блеять трусливой овцой, я чётко и кратко вывалил на друга неприглядную правду. Ожидал от него какой угодно реакции, был готов к физической и моральной боли, но только не к тому, что меня выдернут за шкирку из кресла, начнут зверски обгладывать губы и сграбастают пах пятернёй. — С-сволочь, — яростно шипел он между голодными укусами, — какая же ты сволочь, Ваня. Я, кажется, совсем поехал крышей, и то, что Серёга мне яростно дрочит, глюк агонизирующего мозга. И жёсткая хватка на шее, и горячий язык в моей глотке, и мощное тело впритирку — горячечный бред перед тем, как я сдох. — Эй, ты чего? — по ходу я не окончательно сдох, если слышу перепуганный голос. — Тих, тих, Вань, не удержу тебя, слона. Давай-ка на пол присядем. Это я-то слон? Кто бы говорил. Если я слон, то Серый мамонт. Правда, эту ценную мысль не озвучил, не хотелось рот раскрывать. А довольно мычать как обкончавшаяся малолетка – это пожалуйста. Никогда не думал, что буду сидеть на коленках у Серёги – как пить дать, с дебильной рожей – и млеть в кольце его рук, а он меня будет укачивать и целовать в шею. Представляю, как мы сопливо со стороны смотримся, пидоры бы обрыдались. Если бы ещё Серёгин здоровый хер мне в задницу не тыкался, совсем бы разморило. Хотя пора привыкать, тыкаться будет и, подозреваю, регулярно. А вот то, что Серый би, приятная неожиданность. — Почему скрывал, что за обе команды играешь? Лучший друг называется. — С чего ты взял, что за обе? Это уже интересно, я даже отшатнулся, чтобы в глаза посмотреть. — Намекаешь, что гей? А как же твои… — Вань, заткнись, а? Серый резко впечатал меня в себя и сжал, словно прессом. Нос проехался по ключице, собирая пот. М-м, какой вкусный, хоть бери и слизывай. Я не стал себе отказывать в удовольствии, пока меня с рыком не прервали. — Сейчас долижешься, кошак. Я не кончил, между прочим. — Прости, — хотя совесть подзуживала вернуть должок, но мы, действительно, не договорили. Лучше это сделать сейчас, а не после осознания пиздеца. Что он будет, я не сомневался, вопрос в том, кому и как. — Серёг, давай правду, как на полиграфе. Что сейчас было? Прости, но нифига не понял. — А что тут понимать? Мне ещё в армейке от тебя крышу снесло. До этого вставало только на баб, а тут… Это твоё хриплое: «Слушать меня, бойцы» и глазищи как у Хаски. Хотя жопа и остальное тоже… гхм. Я так рад был, что на гражданке мы ещё больше сдружились, думал, просто быть с тобой рядом уже за счастье. Нет, я не гей, — он даже башкой помотал. — Попробовал несколько раз с парнями, не то совсем. Да и с девушками стало не то, чистая физика для здоровья. Я и предположить не мог, что мой Вано по парням, ты же шифровался как Штирлиц. Ну и я старался соответствовать, чтобы дружбу сохранить, и по-тихому слюну пускал, – Серёга ткнулся мне в макушку и сердито засопел. – Знаешь, как вчера обидно стало? Я, чтоб ты знал, этот Новый год хотел вдвоём с тобой отметить. Но ты так заинтересованно выспрашивал про баб, что я психанул и позвал их. Не думай, я Диану еще не трахал, поэтому она дольше всех рядом задержалась. Ночью увидел, как ты ей авансы раздаёшь и озверел. Всё ей рассказал и распрощался. Знаешь, как она меня обозвала? Пансексуал. — Это сексуальная ориентация, а не обзывательство. — Теперь знаю, и она права. Мне, действительно, всё равно, есть у тебя сиськи или нет, по девочкам ты или по мальчикам. Лишь бы это был ты со всеми своими заморочками, понимаешь? Серёга замолчал, а потом вдруг покраснел. Фантастическое зрелище! Я чуть воздухом не подавился от восторга. — Я с тобой готов… в общем… и снизу попробовать. Если хочешь. Потому что тоже тебя... Очень. Я смотрел в его глаза и не мог сказать ни слова. Не придумали таких слов, чтобы описать ощущение безусловного счастья, распиравшего мою грудную клетку. Вот если бы душа могла говорить... — Вань, — зашептал теперь уж точно мой Серёга, — у тебя глаза потемнели. Были как лёд, а сейчас серо-голубые. — Растаяли, – улыбнулся я в ответ, – от счастья. И какая разница, что дело в освещении, в уровне эндорфинов или еще какой-нибудь заумной хрени. Я ведь чистую правду сказал. Когда человек счастлив, возможно всё. Даже... — Вань, я себе под бой курантов тебя загадал. Насовсем. ... Даже чудо.