Завтра будет война

Весна. Сиренью пахнет резко, приторно, сладко. Срываюсь с места и кустами перебегаю в другое место, не поднимая голову и не разгибаясь. Жизнь наиболее неважна именно в этот момент. Важна информация. Важна победа. Ветка с пахучими цветками предательски дрожит: хруст, шёпот, шелест. Заметили? Конечно нет. Смотрят в сторону, совершенно обратную моей, громко обсуждают что-то на немецком. Может, просто делают вид? Скорее всего. Не понимаю ни слова, хотя знаю язык в совершенстве, и наконец делаю вывод, что те говорят что-то нечленораздельное, неправильное, что-то для отвода глаз. За-ме-ти-ли. При-тво-ря-ют-ся. Притворяются глупо, странно, тоже как-то неправильно. В глубине души осуждаю их враньё. Знают же, что пойму. Наверное ждут, когда стану убегать. А я не стану. В голове перебираю все известные мне молитвы, шевелю только губами, закрываю глаза, но распахиваю их через секунду от страха, что не увижу нападающего. Лихорадочно перебираю холодными пальцами рукава гимнастёрки: двадцать пятое мая сорок второго года. Вспоминаю это только чтобы знать, когда умерла. Но я же ещё живая. Они - шаг ко мне, я - два шага назад. Ненужно и машинально. Тоже от страха. Нас не так учили. Понимаю, что тело не слушает мозг. В мыслях кружится и кружится неизменная фраза "Ни шагу назад. Каждый солдат, предпринявший попытку бежать, считается предателем. Поняли все?" Говорят же, что у войны не женское лицо. Но на самой войне нет пола у солдата. Нет. Солдат есть солдат. Вспоминаю голос старшины - успокаивающе сейчас звучал бы даже выговор. И что делать? Решительно бежать на них с криком "Ура!"? Или вспомнить Сталина? У меня нет даже оружия. Принимаю решение умирать героем, а не подлым трусом, поэтому достаю пошарпанный отцовский нож и с непонятным возгласом бегу на немцев. Бегу и - удивлённые серые глаза напротив. Добрые, свежие, полные трепетной грусти. И на вид их владельцу лет двадцать. Раню ему, кажется, руку. Нет ни ударов, ни криков, ничего. Только шипение и глухое падение моего же тела на землю. Меня не бьют, потому что в этом нет необходимости - несколько секунд они думают, что я умерла сама. Приоткрываю глаза, из-под пелены слёз гляжу на предположительно двадцатилетнего солдата в немецкой форме. Гляжу и хочу узнать, как его зовут. Чувствую приближение лихорадки. На немецком с, должно быть, сильным русским акцентом говорю, что больна. Им, конечно, всё равно, но пытать меня бессмысленно - не скажу ничего хотя бы из-за болезни. Я и так не скажу. Фантазии у меня совершенно идиотские, поэтому они очень резко обрываются, когда меня по болезни даже мало-мальски не жалеют, а гонят в спину впереди себя, отобрав единственное средство защиты. Война - не красивая романтическая повесть на страницах книги в чудном переплёте. Война - жёсткая реальность, где толика жалости не приходится даже на долю годовалых детей. Задумываюсь почему-то о детях и рассуждаю о них вслух. Брежу и прекрасно понимаю это. Двадцатилетний мальчик с добрыми серыми глазами говорит что-то на ломаном русском, возможно, обращаясь ко мне. Отвечаю ему с неуместным в нынешних условиях энтузиазмом, и он, должно быть, уже записывает меня в списки умалишённых. В сапогах смешно хлюпает, бичёвка режет запястья, и мне кажется, что я - бездарный актёр в плохой театральной драме. Мне надо страдать, надрываться, плакать, а я абсолютно искренне смеюсь и поддаюсь, когда руки мне развязывают и, ухватив за шиворот, заталкивают в тёмное помещение. Сыро, страшно, отвратительно пахнет. Русский шёпот над ухом и тёплые руки у шеи приводят в чувства. Не ощущаю лихорадки. - Живая, гляньте! - А ты, идиот, думал, что работать заставят труп? - Успокоились! Я... Работать? - Работать, родная. Восстанавливаем железную дорогу. У горла ком. Меня прошибает на дрожь, но невольно думается, что могло быть хуже. - А потом? - Потом, родная, расстрел.