Завтра будет война

Мы работаем слаженно и тихо, от темна до темна, так, что я невольно теряю счёт дням. Горюю из-за этого только потому, что не буду знать дату своей смерти. Смиренно сменяются пейзажи: от цветущей сирени всех возможных цветов до золотистого листопада. Ветер воет в опустошенных кронах деревьев, и я замечаю, что одной гимнастёрки мне мало. Мёрзну. А небо тут голубое-голубое, чистая, невинная лазурь, местами исчерченная черными следами от самолётов. Место здесь невероятно глухое, никем нетронутое - впервые его вижу. Наша пайка - небольшой кусок хлеба на день, и я чувствую, как медленно слабну, чахну, умираю. Иногда мне кажется, что я не доживу до расстрела. Наш приют - старая, полуразрушенная церковь, и каждый вечер я судорожно молюсь, вспоминая родительские наставления. Между тем прекрасно понимаю, что здесь меня никто не услышит. Нас было сто пятнадцать человек, и за этот промежуток времени, равный, скорее всего, примерно пяти месяцам, советских солдат осталось лишь около тридцати. Хочу высчитать примерное количество казнённых в месяц, но не могу вспомнить правила деления. Сегодня - первый снег. Вижу это в разбитое окно и невероятно ему радуюсь, когда меня под руки уводят из помещения, а породнившиеся мне пленные проводят меня грустным взглядом. По губам одного из них читаю: он говорит, что я больше никогда не приду назад. Сижу в комнате, прислонившись к холодной бетонной стене. Обнимаю колени. Знакомый читателю сероглазый солдат в панике мечется по комнате. Замечаю, что он грустнее обычного. - Я сегодня одна? - понимает меня, смотрит пронзительно, мутно, как будто сквозь меня. Без стыда и страха смотрю в ответ. - Нет, - на чистом русском говорит он и опять отворачивается, старательно роясь в старом сундуке с паутиной на крышке. Не боится меня абсолютно. - Какое сегодня число? - настойчиво продолжаю, не отводя взгляда от точки, где сейчас, если повернется, должны будут быть его глаза. - Двадцать восьмое ноября, - уже с акцентом отвечает он и непонятливо смотрит, что я улыбаюсь. - Просто красиво было бы, если бы меня расстреляли двадцать пятого, - объясняю всё с той же дурацкой улыбкой, - прошло бы ровно полгода. Нас выводят ровным строем. Каждый со связанными за спиной руками. Выглядит не так эстетично, как я себе представляла. Поодаль немец. В десяти шагах стоит всё тот же солдат с добрыми серыми глазами. Смотрю на него, считая, что бояться мне уже нечего. Всё равно шансов на спасение никаких. Буквально несколько секунд думаю, что было бы лучше, ежели меня бы застрелили, как собаку, - позорно, в спину. Но быстро осекаюсь, и страх моментально пропадает. Я - с краю, с другого краю черноокий пленный с изуродованным какими-то шрамами лицом. С кого начнут? Вопрос решается сам собой, когда в глазах темнеет. Выбиваюсь из общего строя, падаю на колени. Пытаюсь засмеяться и что-то сказать, но получается только шёпот на неведомом языке. Хотелось умереть в бою, но умираю почему-то вот так. Последнее, что вижу, - грустные большие глаза. И столько в них страданий, столько в них немой боли, что жалею не себя, а их обладателя. Мир как будто теряет краски, меняется на глазах, и всё сосредотачивается на светло-серой радужке. Замечаю это и - всё.