Эпифи́з

Френ шагала по бескрайней паутине. Ноги казались лёгкими, как в воде, но под каждым шагом отчётливо раздавался звон — будто она ступала на струны, и те отзывались тонким колокольным эхом. Издалека, мерцанием в глазах, появился силуэт. Он был высоким, почти прозрачным, с руками, уходящими в небо, будто иглы. Лицо его переливалось — то принимало черты матери, то становилось лицом Дирна, а затем вытягивалось в череп Ремора… И наконец, исчезало вовсе, превращаясь в пустую шелковую маску. — Привет, Френ. Или… ты теперь кто? Она моргнула. Голос был вкрадчивый, почти ласковый — в нём слышался отголосок утреннего солнца, и одновременно — тень колыбельной, спетой слишком медленно. Он был добр, но слишком многоголос — как будто в каждом слове звучали чужие страхи, надежды и старые приказы. Голос, который обнимал — и в то же время пытался задушить. Он не мог быть настоящим. — Я… я всё ещё Френ, — прошептала она, вцепившись в своё имя, будто в кусочек дерева посреди шторма. — Но ведь ты уже не та, кто была. Старая Френ — она лежит в могиле, помнишь? Она вспомнила. Гроб. Деревянную крышку. Кладбище. Скелеты. Всё это казалось совершенно реальным, но….пахло сном. Френ обернулась — внутри прозрачного, будто сотканного из нитей кабинета Ткача, заметила золотую клетку. Ту самую. Она висела на тонком крючке в углу, медленно раскачиваясь, как маятник. — Я видела её раньше… — пробормотала она еле слышно. Клетка была открыта. Пустая. Но внутри — отражение. Френ шагнула ближе. Внутри — она сама. Только совсем другая. Молчащая, аккуратно причесанная, в белом халате. Смотрела в стену, не моргая. — Ах… Это ты, если бы осталась. — произнёс Ткач, мягко. — Без памяти. Без боли. Без свободы. Всё было бы так просто. — Но так же не может быть! — возопила Френ. — Их здесь нет… Это не жизнь, это….это клетка! Золотая дверца качнулась, слегка скрипнув, как будто соглашаясь. — Разве… Я не могу остаться.? — прошептала Френ, её взгляд метался между Ткачом и клеткой. — ….Найти Мистера Полночь… Палондраса… Итворда… На миг ей показалось, что вдалеке прозвучало знакомое мяуканье. И голос из сна… Или… просто скучающее эхо. — Ты хочешь сохранить их, да? — голос Ткача звучал так, словно он расчесывал её мысли пальцами. — Мистера Полночь, Палонтраса, Итворда… всё, что было твоим светом в темноте. Он подошёл ближе, и его тень легла на клетку. — Чтобы помнить — нужно быть. Не той, что лежит в могиле, а новой. В другом имени. В другой мирозданной ткани судьбы. Он протянул ей иглу — тонкую, вытянутую из самой реальности. — Ты пришла за новым узором — продолжал он, вытягивая длинную, тонкую иглу. — Ткань твоей жизни был разодрана и истлела от боли. Но ты можешь прошить её заново. Только скажи, кто ты теперь? — Я…я Френни… Френни Крамер. Ткач кивнул. И в этот же миг мир вспыхнул — не огнём, а мягким, ослепляющим светом как вспышка памяти. Образы завертелись перед её глазами, как лоскуты в водовороте снов: Табличка на двери: ≪Ноа Крамер — Терапевт ≫. За ней — стеклянная витрина. Маленький город. Серые улицы. Люди в длинных пальто проходят мимо, не замечая её. Детская куртка в её руках. Внутри — прошитое имя, чужое, но тёплое. Дневник. Новый. С белыми, нетронутыми страницами. Издалека донёсся звон колоколов — тяжёлых, церковных. Не тревожных, а торжественно-медленных. Их гул шёл волнами, будто отпевая её старое имя, будто благословляя новую ткань судьбы. Свет угас. Осталась только нить в её пальцах — тонкая, живая. И тишина.