Infinity

— Почему так холодно?

Найденный около вокзала чёрный, порванный и явно старый плащ ничуть не грел. Он мог лишь пропитывать тело неприятным, затхлым запахом, чем-то напоминающим алкоголь, который, впрочем, совсем скоро должен был перестать ощущаться. После такого холода насморк не заставит себя долго ждать. Бороться с желанием выкинуть эту омерзительно пахнущую тряпку куда подальше сложно. Этого Чуя не сделал лишь благодаря осознанию всего риска болезни. Не хватало ещё простуду подхватить, оставшись без крова в начале января. Так и до смерти не далеко, а этот плащ мог хоть какое-то тепло дать, сжалившись над молодым. — Поезд до Токио отправляется через пять минут! — прозвучал голос из громкоговорителя, и Накахара, вздохнув, сделал шаг к вагону. — Молодой человек, позвольте поинтересоваться, где Ваш багаж? Видел, тут неподалёку шайка бродяг ошивается, небось украли? — билетёр, увидев приближающегося к нему, весьма потрепанного, рыжего парня, заметно переволновался, хмуря свои широкие брови. — Я так, налегке, — Накахара, желая избежать неприятного разговора и просто отмахнуться, потряс купленным на последние сбережения билетом прямо перед лицом мужчины. — Так Вы из этих бандитов, что сбегают от родителей? — будто волновался, произнес контролер, запинаясь, — Эх, молодёжь... Немного поворчав себе под нос и пошевелив своими тонкими, старыми губами, мужчина махнул рукой в вагон, вякнув что-то вроде «проходите», и Чуя, сделав глубокий вдох, поднялся по ступеням. Вагон встретил приятными, светлыми стенами и чистым полом, вызывая истинное восхищение, у не видавшего такой роскоши, парнишки. Он то и дело бегал взглядом по деревянному настилу, пока не прошёл внутрь. Людей было мало: всего-то трое мужчин средних лет и две пожилые женщины, которые любезно обсуждали плохую погоду в середине зимы. Ссутулившись, парень направился к самому дальнему месту, скрывающемуся от людских глаз в надежде мирно вздремнуть и отвлечься от неприятных мыслей. Подойдя ближе, Чуя заметил, что места были заняты двумя парнишками чуть младше него — на вид им было в районе шестнадцати. «Заприметили, придурки. Зайцем, небось», — недовольно подумал про себя Накахара и уже собирался развернуться, чтобы пересесть, как вдруг услышал голос одного из мальчишек. — Родителей потерял? — спросил хмурый и явно самый недружелюбный из них двоих. — Чего? — Чуя, резко развернувшись, смерил смельчака бегающим взглядом. — Тебе на вид лет двенадцать, таких без взрослых не пускают. Накахара сперва промолчал, обдумываяя сказанное, а после, раз двадцать мысленно разбив окна вагона и метнув желающий смерти взгляд, всё же смог собрать крупинки самообладания, чтобы ответить как можно спокойнее. — Мне восемнадцать. — И такой низкий? Не верится, — продолжил отстаивать своё парнишка, надменно смотря на рыжего парня, явно ему не доверяя. — Я ещё расту, ты! — силы на самоконтроль исчерпали себя довольно быстро, но, благо, юношу успели перебить. — Акутагава, прекрати! — втянулся в разговор белобрысый парнишка с ангельским, как приметил Чуя, взглядом. Совсем ещё ребёнок. — Люди разные бывают: и высокие, и низкие. Тебе не пять лет, чтобы я тебя учил такому. Прошу прощения, семпай, как вас зовут? — Накахара Чуя. Зовите по имени и, пожалуйста, без формальностей, — отчеканил рыжий, сев на свободное место напротив мальчишек. — Я Ацуши Накаджима, а это, — парень положил руку на плечо ворчуна. — Акутагава Рюноске. Ты не злись на него, он просто не особо дружелюбный. — Мы должны быть настороже, чтобы нас не поймали, — громче, чем хотел, ответил Акутагава, подтверждая гипотезу Чуи об отсутствии билетов. Две напуганные пары глаз медленно посмотрели на Чую. По их взгляду было понятно, что сказано было и правда нечто лишнее, потому что в этом самом взгляде читался истинный страх того, что беспризорников сдадут билетёру и всё — прощай поездка. На этот испуг Накахара лишь закатил глаза, отворачиваясь от парней к окну. — Не парьтесь, сдавать вас мне незачем. Только не трогайте меня. На этом разговор был закончен. Чуя больше не намеревался отвечать ни на один из вопросов, сонно наблюдая за вечерним пейзажем. Руки сжимали рюкзак с тем небольшим количеством вещей, которые у него были: нижнее бельё, пара футболок и одни брюки, мыло, немного еды на первое время и что-то из маминых украшений, которые та ни разу не надевала, если вообще помнила о них, чтобы заложить в ломбард или продать какому-то более состоятельному бродяге, если таковые в Токио вообще водились. Столица, как-никак. Токио. От одного лишь слова по спине пробежали мурашки. Чуя никогда прежде не был в другом городе, а уж тем более в столь огромном. Вся жизнь протекала в небольшой деревушке, которую одноклассники, по неизвестной причине, звали своим домом. Слово «дом» вызывало у Чуи неприятные ощущения ещё с самого детства: в животе тянуло, а к горлу подступал ком, кулаки непроизвольно сжимались. Не хотелось возвращаться. Если судьба уж и сложилась так, что нужно выбрать между жизнью «домашней» и «уличной», то в случае Накахары наилучшим выбором будет что угодно, но не дом, а значит — хоть свалка, хоть станция метро. По сути, разница между той старой квартиркой, где на протяжении восемнадцати лет обитал парень, и улицей, никогда не была колоссальной. Только, возможно, в Токио будет почище, да и люди подобрее. Может вообще получится найти работу и спокойно обустроиться в интернет- или манга-кафе до тех пор, пока не появится возможность снимать квартиру. Или всё случится так, что в столице и вовсе окажется троюродный брат сестры соседки по лестничной площадке, по четвёртому поколению, который столько лет искал свою родню и вот, встретив Чую, рад настолько, что теперь от счастья готов завещать весь капитал? Конечно, в приоритете самостоятельный заработок, а не попытки нажиться на чужих людях, попрошайничая, но если уж появится завещание, то почему нет? Встряхнув головой, Чуя зажмурился — не стоит погружаться в бессмысленные фантазии о невозможном. Он взглянул на настенные часы поезда, подметив про себя, что ехать около двух часов, а это означает возможность наконец-то выспаться и позволить себе в первый и, вероятно, последний раз расслабиться. Кто-то наверняка сказал бы, что стоит ценить это время, что Накахара и сделал, медленно засыпая под треск колёс и убаюкивающее покачивание поезда.

***

      Первым звоночком нелёгкого путешествия стало тяжёлое пробуждение от чьих-то голосов. — Ацуши, скорее, придурок! — угрожающе шептал кто-то, постукивая ногой о пол. — Подожди, прости, я знаю! — Всё ты знаешь, а когда дело доходит до «живи» или «умри», сразу закапываешь нас обоих! К нам подойдут и хана! Давай уже! — Что у вас стряслось? — спросонья спросил Накахара, интуитивно понизив голос до шёпота. Парни замерли. — Имей совесть говорить потише, рыжий, — Чуя, окончательно проснувшись, разглядел в лице ворчуна Акутагаву. — Да я тут потерял, — подал голос Ацуши, указывая взглядом на свой рюкзак. Понятнее, что именно пропало, так и не стало. Взглянув на табло, Чуя прочитал выведенную на нём надпись «Токио», что свидетельствовало о прибытии. Это подтверждало ещё одну интересную деталь. — Нашёл! — Накаджима достал из-под сиденья коробок спичек, с горящими от счастья глазами, кидая его обратно в рюкзак. — Вы, парни, — Накахара прокашлялся, призывая ребят не торопиться уходить. — Тоже в Токио? — Так и ты? — удивился Ацуши, пока Рюноске раздражался ещё сильнее. — Я ушёл, — Акутагава всё же не выдержал, торопливо направившись к дверям. — Чуя, пошли с нами! По итогу оставшийся парень против воли самого Чуи, потащил его за руку, догоняя товарища. Выбежать успели уже в последний момент, когда двери поезда закрывались, а к двери подошёл билетёр, благо, не успевший заприметить «зайцев». — Чуть не спалились, — Акутагава облегчённо выдохнул лишь тогда, когда транспорт тронулся, — Вы совсем сдурели? — Тут, как бы, я не… — запнулся Накахара, понимая, что его присутствию здесь не только рады, но ещё и обвиняют. — Позволь узнать, — обратился к уже разворачивающемуся юноше Ацуши. — Почему ты приехал в Токио с таким маленьким запасом вещей, так ещё и совсем один? — Такой же вопрос к вам обоим. — В таком случае, предполагаю, что мы втроём погрязли в одном дерьме, — хоть речь и стала грубее, Рюноске на вид расслабился. — Тут недалеко должно быть метро, я когда-то ездил сюда с отцом. Там, кажется, теплее. Чуя, Аку, вам как? Пойдём? Накахара нахмурился, с недоумением рассматривая парня и абсолютно не веря своей фортуне, которая ещё два часа назад сильно подводила. Какова вероятность найти компанию во время побега из родного города, так ещё и с такой же, по всей видимости, проблемой, состоящей из нехватки вещей и еды, если верить таким же небольшим рюкзакам, как и у самого Чуи, которые висели на плечах попутчиков? Ещё пару секунд помолчав, парни, молча пожав плечами, направились за счастливым от сложившейся ситуации Ацуши. — Это Токио, вы представляете себе?! Настоящее Токио из фильмов, аниме и книг! Столица! И теперь… — Не забывай, что живём мы не в храме или квартире, а на холодной улице без единой возможности защитить себя. Не романтизируй, — не выдержал Чуя, присев на единственную свободную скамью. — Так ты расскажешь, с чего вдруг сбежать решил? — сменил тему, так ещё и впервые по собственному желанию поинтересовался жизнью нового знакомого, Рюноске, тоже присев рядом. — Вы сами ведь ещё и школу не окончили, это видно. Разве разумно так бросать всё на полпути? — искренне недоумевал Накахара, при этом выискивая всевозможные темы, что отсрочат рассказ о его собственной истории. Акутагава уже был готов возмутиться такому игнору, но был перебит. — Мы оба из приютов. Только этот сбежал на месяца три раньше, чтобы насобирать нам двоим на билеты. По итогу ничего не вышло и когда сбежал я, пришлось ехать без них, — не дав закончить мысль, начал Ацуши, взглядом извиняясь перед Аку за излишнюю болтливость. — Так что у тебя? Чуя прикрыл глаза, потерев переносицу пальцами и глубоко вздохнул. — Лучше жить на свалке в Токио, чем в дряхлой квартире с двумя алкашами, — выплюнул юноша, нахмурив брови. Он никогда никому не рассказывал о том, что другие с гордостью зовут семьёй. Это слово всегда ассоциировалось с запахом перегара и болью, но никак не с любовью и походами в кино, которые все обсуждали в школе. Накахара ясно помнил свой первый день из начальной школы, когда нужно было написать сочинение на тему «Почему я люблю маму и папу?» Одноклассники делились смешными историями о том, как пытались нарисовать открытку отцу, как веселились в парке аттракционов или, банально, дарили матери поцелуй в щёку перед уходом в школу. Маленький Чуя в тот день так и не предоставил задание. Учитель воспринял это, как простой страх перед новым коллективом и школьной жизнью, закрыв глаза на данный вопрос и не поставил неуд, чего не скажешь об одноклассниках. Детям только дай повод — сразу появятся идеи для шуток и оскорблений, поэтому почти сразу за Накахарой на всё время начальной школы закрепилось звание «ленивого неряхи». Поначалу для них он был просто лентяем, но со временем от его поношенной одежды появилась новая кличка. Все были уверены, что мальчик просто не любит учёбу, даже если во все дни, когда на занятиях он всё же присутствовал, домашняя работа была полностью выполнена. Учитель и вовсе ни о чём плохом не догадывался, считая причиной прогулов болезненность ученика. Такое мнение появилось неспроста — Чуя часто чихал, кашлял, выглядел худее и меньше остальных. Отчасти это верно, но причина прогулов заключалась не только в этом: временами ребёнка просто не выпускали из дома. Пару раз сенсей даже интересовался, всё ли хорошо у мальчика дома, на что тот, не желая, чтобы его жалели и уж тем более связывались с родителями, с улыбкой отвечал, что всё в порядке. Вскоре с вопросами к нему подходить перестали, непрофессионально приняв всеобщее мнение о врождённой неряшливости и болезненности. В средней школе многое поменялось. Во времена младших классов Накахара рос и развивался отдельно от сверстников и, соответственно, быстрее. Из-за вечных издёвок со временем стало понятно, что распускать нюни ни перед кем нельзя, а значит нужно стать сильнее не только физически, но и духом. Так роли сменились и боялся уже не Чуя, а его. Работа над собой дала свои плоды, сделав его в глазах сверстников нестабильным юношей, который на одно слово против него скажет десять, ещё и смертью пригрозит. Шёпот за спиной? — Чуя смерит убийственным взглядом. Нелепая шутка? — жди после уроков за школой. Попытка оскорбить? — бронируй место на кладбище. Про его низкий рост и вовсе лучше молчать — угрозы уже станут реальностью под испепеляющим взглядом явно комплексовавшего по этому поводу ученика средних классов. За Чуей закрепился статус бунтаря и плохого парня. Разумеется, это способствовало тайной популярности среди девушек, которые, хоть и побаивались, но всё же частенько шептались о том, насколько Накахара притягателен. Это безумно раздражало, но перед девушками вести себя, как козёл, не хотелось. Хватило зрелищ, когда отец унижал мать, да и наоборот. Лишний раз к нему, всё же, не лезли, а уж тем более не приставали к другим на его глазах. Если Накахара видел, как над кем-то издеваются, то даже не выжидал нужного момента — сразу в драку. Если издевались над девушкой, то старался не драться при ней — так, просто шептал на ухо, что ждёт за школой. За это в определённых кругах его начали звать ещё и благородным бандитом. В общем, слава хоть и дурная, но, всё же, была. Усмирить свой горячий пыл и темперамент удалось только в старших классах, когда юношеский максимализм начал сходить на «нет». Только вспыльчивость и отстранённость уже никуда не делись. Став самостоятельным и взрослым в столь раннем возрасте, положиться на кого-то в будущем стало невозможно. Всё в твоих руках и никто не сможет позаботиться о тебе так, как сделал бы это ты сам. Так же считали и Акутагава с Ацуши, разделившие с Чуей Токийские улицы. Утром поиски еды, денег, каких-то предметов — ночью сон под грузовиком или у станции метро, а в особо тяжкие дни даже сна нет, чего не скажешь о драках с другими беглецами, желающими отхватить долю с чужих накоплений. Разговоры у костра в особенно холодные дни, дежурство у железных дорог, чтобы никто не увидел дремлющих под поездом ребят, да и жизнь бездомных подростков не были похожи на то, что описывали в романах, мангах или кино: это было страшно и опасно. Ни о каком развлечении, об особенной романтичной атмосфере и речи не могло быть. Жизнь на улице многое дала понять в короткие сроки, научив выживать в мороз, не имея при себе ни еды, ни жилья. Чую она научила заботе о других, подарив первых друзей в лице повстречавшихся в поезде мальчишек. Накахара и подумать не мог, что, прожив столько лет в бедности, будет отдавать последний кусок хлеба кому-то другому — тем, которые сделали бы тоже самое. Защищая друг друга от одиночества на протяжении двух месяцев, предстояло делить и кров, и еду, а постепенно и тайны. Доверие росло с каждым днём и, в конце концов, бродячая жизнь в особенно хорошие дни начала приносить Чуе определённое удовольствие, ведь впервые он не один. В первый раз за всю свою жизнь он понял, что же означает столь известное, но когда-то абсолютно бессмысленное слово «забота», когда в конце января температура упала до минус десяти, а Накахаре не повезло простудиться именно в этот период. Удивительно, что друзья не заболели, учитывая постоянное пребывание на улице. Засыпая от высокой температуры у метрополитена, где, благо, было чуточку теплее, Чуя почувствовал, как его чем-то накрыли: Акутагава и Ацуши сняли свои пальтишки, оставшись в одних лишь подобранных у свалок свитерах, и укрыли им уже окоченевшего друга. Сначала он даже не понял, что это значит и как стоит на такое реагировать, ведь парни делают себе только хуже, отдавая последние тёплые вещи. Может, они бросают его и сейчас же сбегут? Или это одолжение, а потом предстоит вернуть долг? Остановившись на последнем предположении, Чуя, пойдя на поправку, решил, что расплачиваться уже пора, купив на найденные деньги Рюноске и Накаджиме горячий шоколад. Те, вытаращив глаза, были в шоке с такого поступка, а когда услышали объяснение, покрутили у виска: — Чуя, разве друзья не заботятся друг о друге? Тогда пришло и осознание, что они друзья. Он начал смеяться. Стало смешно из-за драк, побегов от охраны, игр в карты и от многого другого, что друзья делали и ранее. Просто теперь эти моменты несли иной смысл. Впервые можно кому-то довериться, разделив искреннюю радость. Обыденные, ранее тяжёлые и скучные вещи стали приносить удовольствие от осознания, что рядом есть те, кто в действительности готов помочь, заботиться. Даже родители не могли дать того, что дали двое сбежавших из приюта мальчишек за какие-то два месяца. — Чуя, а ты когда-нибудь влюблялся? — спросил как-то раз Акутагава, греясь у костра. — Не знаю. В меня влюблялись. Какая-то девчонка из параллели прибежала ко мне во двор на День Влюблённых, принесла шоколад, — пожав плечами, ответил юноша, сложив ладони «лодочкой», обогревая их своим дыханием. — Прям дом нашла?! И что ты сделал? — удивился Ацуши. — Ну, — Чуя откусил кусок хлеба, что купил ещё днём, найдя деньги где-то у магазина. — В тот день родители особенно буянили, а я был весь на нервах. Боялся, что она узнает, что происходит дома, поэтому просто выгнал. — Не удивительно, — усмехнулся Акутагава, продолжая. — Тебе хоть стыдно? — Стыдно. — Так, значит, она тебе нравилась! — не унимался Ацуши. Слишком уж интересны ему эти сердечные дела. — Не думаю. Мне не хотелось извиниться, не было этих бабочек в животе. Девка, как девка. Я не припомню, чтобы вообще кем-то из них интересовался. — А парнями? — Ой, завались, — он пнул Ацуши в бок, — говорю же — не знаю. Не нужны мне эти хлопоты, за предками хватило наблюдать. Всю охоту заводить отношения отбили. Парни посмеялись. Для них троих даже такие больные темы, как семья, со временем стали поводом посмеяться — в компании и не в таком юмор найдёшь, особенно, когда жизнь откровенно насмехается над ними. Такие откровенные, серьёзные разговоры уже не вызывали жалости или скорби. Они стали восприниматься, словно обычный разговор о погоде, ведь являются, к сожалению, обычной частью жизни. Часто играли в карты на желание, задавая друг другу вопросы касаемо прошлого. Иногда такие игры заходили настолько далеко, что карты откладывались далеко и надолго: слушать друг друга становилось намного интереснее. Почему-то в самом начале их знакомства от рассказов Чуи у Ацуши на глазах начинали поблёскивать слёзы, а Акутагава прокашливался, хлопал товарища по плечу и тактично менял тему. Вероятно, жизнь Чуи была даже хуже, чем ему самому казалось. Смирение и долгая жизнь в столь кошмарной обстановке сделали своё дело, оставив после себя не жалость, а холод и ненависть. Но, как оказалось, счастью длиться суждено было не долго. В первых числах марта приют, который ранее, разумеется, объявил двух пропавших мальчишек в розыск, подключил полицию столицы и с ней выследил их маршрут передвижения, наконец настигши беглецов во время игры на деньги с другими бродягами. Оставался лишь побег. — Чуя, беги в другую сторону! — крикнул Акутагава, перепрыгивая ограду. За ними открылась самая настоящая погоня, состоящая из четырёх полицейских, что постоянно кому-то звонили и, не переставая, кричали: «Стоять!». Вдали уже слышался звук сирен. — Ты сдурел?! — Чуя, ты даже не в розыске, а тебя, если поймают, впутают в наши проблемы! Тебе это надо?! — подключился Ацуши, уже успевший запыхаться. Физическая подготовка у него была хуже, чем у остальных. Накахара, даже не замедлившись, оглянулся назад, оценивая ситуацию: полиция продолжала нагонять. — Сейчас будет развилка, беги налево! — не унимался Акутагава, направив взгляд на бегущего рядом друга. — Я не могу вас оставить! — Сделай это! — Акутагава! Раздался грохот. Всё же неосознанно свернувший налево Чуя, приостановившись, испуганно посмотрел назад: посреди перекрёстка, от которого расходились две дороги, стояла машина. У обочины стоял скрученный полицейскими Ацуши, а в двух-трёх метрах от автомобиля посреди дороги лежало тело Рюноске. Замер не только Накахара — вся улица застыла в мучительном ожидании чего-то важного. Мчавшиеся машины остановились, окружив мальчишек, а полиция, подбежав к телу, совсем забыла о наличии третьего парня, устремив всё внимание на задержание Накаджимы и вызов машины скорой помощи. Закивав головой, юноша медленно зашагал туда, куда ему велели свернуть, вскоре перейдя на бег. От чего был этот побег он так и не понял, но остановиться уже не мог. Перед глазами один за другим мелькали дома, лица, улицы, которые даже рассмотреть не удавалось. Ноги несли в неизвестном направлении — главное, как можно дальше. Почему-то даже мыслей не было. Единственное, что осталось из ощущений — сильная боль в боку, грудной клетке и где-то ещё, что Чуя осмыслить уже не мог, да и не пытался. Остановиться Чуя смог только через час в каком-то неизвестном ранее районе. Упав на колени в тёмном переулке, он пытался отдышаться, тяжело дыша и впиваясь пальцами в асфальт. В голове была одна лишь пустота, а по телу проносилась мелкая дрожь, не позволяющая даже ровно выдохнуть. Произошедшее ранее смешалось в голове в непонятную кашу и единственное, что можно было чётко осознать — это боль. Боль, от которой в порыве внезапно вырвавшегося крика разрывалось горло. Ударяя кулаками об асфальт, Чуя продолжал рыдать, впервые за много лет ощущая на своих щеках слёзы, солью оседавшие на потресканных губах. В первый раз за всю жизнь он столкнулся с потерей. Болью от потери. Раньше и терять было ровным счётом нечего. Накахара не знал, как нужно вести себя в такой ситуации, но понимал, что не мог перестать кричать и плакать. Только на это, собственно, силы и были. С тех пор Накахара Чуя остался один. Опять. Один на просторах огромного Токио в самом начале весны, не имея при себе даже того мизерного количества денег, которые остались в метрополитене без присмотра и, разумеется, нашли новых хозяев. При себе остались лишь безделушки матери, которые всегда хранились в кармане брюк на крайний случай, чтобы сдать их в ломбард и выручить деньги. Это парень и планировал сделать, но проснувшись на холодном асфальте от боли в руках, которые вчера он так яростно разбивал, он понял, что сил на выживание нет. Ощущение, будто его выжали, не оставив ни капли. Пустота. Не было чёткого понимания, что и как произошло в первые минуты после пробуждения. Потом же всё вспомнилось, от чего кулак полетел в кирпичную стену рядом. Не время киснуть. Глубоко вздохнув, он осмотрелся: окрестности и впрямь совершенно незнакомые. Похоже на какие-то трущобы, но уж точно не центр Токио. Попытавшись вспомнить, откуда прибежал, Чуя встал и размеренным шагом направился туда, куда вела интуиция и, наверное, память, что хоть немного, но всё же оставила в себе обрывки проносившейся перед глазами местности. Апатия не спадала на протяжении недели. Бессмысленная ходьба, вынужденный поиск еды раз в день — и то через силу. Не было даже аппетита. Ничего не хотелось, разве что упасть замертво на землю и надеяться, что кто-то подберёт и выходит, но даже это не столь обязательно. Всё равно же останется один. Иногда он срывался на крики, бился в истерике, не имея сил выдержать всё больше вытесняющую самоконтроль боль. Кулаки разодраны в кровь, брюки порваны, но сменить их на запасную пару сил не было, даже когда он несколько дней просто лежал в скрытом от чужих глаз местечке, которое когда-то нашёл Рюноске. Всё напоминало о друзьях. Под конец недели Накахара, всё же, смог подняться, сумев выловить из пустоты одну адекватную мысль, кричащую о том, что нужно что-то делать. Только тогда пришло осознание западни, в которую он попал: полиция вчера гналась за тремя парнями, а схватила двух. Вероятно, третьего беглеца они тоже прямиком начнут искать, если только, конечно, Ацуши не предупредил о возрасте Чуи, который так-то имеет право находиться вне родительского надзора, но бездумно надеяться на язык Накаджимы не следует, а значит лучше хоть на недельку залечь на дно. Мало ли что — поймают, а потом отчитываться в участке, почему это с ним шастали двое несовершеннолетних. Неделька ведь уже прошла, так ведь? Значит, можно спокойно жить? А двое ли ребят? В груди неприятно — нет, очень больно — защемило от мыслей об Акутагаве. Что с ним? Появилось непреодолимое желание врезать себе за побег, а не помощь попавшему в аварию товарищу. Он в порядке? Встряхнув головой, Чуя попытался отвлечься от дурных размышлений, но единственное, что удалось сделать — ударить со всей силы по стоящему рядом фонарному столбу и выругаться. Как теперь узнать, жив ли Рюноске вообще? В Токио столько больниц, что бродяге и за год не объехать. В полицию обращаться не вариант, учитывая его нынешнее положение, да и конфиденциальность. Хотя, есть ли шанс, что Рюноске вообще остался здесь? Может, его сразу же перевели в больницу его родного города, а оттуда и обратно в приют. Ситуация подобна безвыходной. Накахара потёр переносицу и, уже понемногу начав собирать волю в кулак, решил поискать, где находится ломбард. Найти его было сложно, учитывая немногочисленность таких предприятий в стране, но иного способа выручить денег не было. Разве что продать на рынке-базаре, но какова вероятность, что там не украдут ювелирку, предварительно избив? — дело гиблое. Искал Чуя долго, не забывая временами рассматривать свалки в надежде найти там что-то полезное. Полезное нашёл. Ну, как полезное — скорее, приятное. Шляпа, что валялась около мусорного бака, была почти в идеальном состоянии, если не считать пары незаметных потёртостей и чуть порваного изнутри края. Но с виду вполне себе солидного вида безделушка, идеально дополняющая образ. Краем глаза за баком Чуя приметил что-то, напоминающее гитарный гриф. — Сейчас бы бомжу о своём внешнем виде думать, — раздалось откуда-то за спиной. Отвлёкшись от попытки достать гитару и медленно повернувшись, Чуя наткнулся взглядом на знакомых ему парней. Их было трое, возрастом явно на года два-три младше самого Накахары, но это не мешало им выглядеть устрашающе и любить запугивать тех, кто по их мнению не вписывался в столичные условия. Эти ребята часто приставали к Ацуши и Аку, но как только примечали поблизости Чую — мигом испарялись. Только стащить что-то, предварительно врезав мальчишкам и успевали. Накахару боялись многие, но воспитывать такую черту в себе пришлось долго и с усилием. Но теперь, видно, пронюхав о произошедшем вчера, мальчишки почувствовали своё превосходство над морально разбитым, решив нажиться. Зачем им воровать — непонятно, учитывая, что семьи их вполне обычные со среднестатистическим заработком. Характер. — Съебались, — отрезал Чуя, незаметно ударив себя по карману штанов, проверяя, не выпадут ли оттуда украшения. — Оооох, — театрально-горечно протянул самый высокий из парней. — Без друзей уже не так просто? Остальные засмеялись. — Я и один прекрасно справляюсь. Вы же, отбившись от группы и взгляда моего не выдержите. — Да ну? — нахально улыбнувшись, вплотную подошёл полный мальчишка. — Хочешь проверить? — А ну-ка гони, че у тебя в кармане, а! — наконец, подал голос третий, подбегая к Накахаре и хватая его за рубашку. Чуя не колыхнулся. За столько времени жизни на улице, так ещё и вечных перепалок в школе, страх быть побитым полностью испарился. Ещё и припоминался случай, когда впервые подрался с этими ребятами. Получили сполна обе стороны, а сейчас, учитывая разъярённость, справиться с ними, потерпев наименьшие травмы, будет на раз-два. Не став выжидать, первым удар нанёс Накахара, пнув того, кто его схватил, по правому колену. Друзья, разумеется, словно с цепи сорвались, и один за другим принялись наносить Чуе удары, которые тот благополучно успевал блокировать руками, в тот момент, когда ноги активно работали, выбивая со всей силы колени каждому из парней. По итогам драки пострадало три школьника, руки, бока и нижняя губа Накахары, которые и до этого были не в лучшем состоянии, тем более костяшки. Ну, хоть идти может, не то что эти. — Мамкам привет передавайте, может, заскочу к ним, — пнув самого борзого из них, напоследок плюнул юноша и, поправив свой новый головной убор, направился дальше. Правая рука сжимала идеального состояния гитару, а слегка разбитые губы растянулись в улыбке, предвкушая нечто интересное.