След зверя

Маньяк (франц. maniaque, от греч. mania — безумие, восторженность, страсть) — человек, одержимый какой-либо манией. В переносном смысле — человек, испытывающий сильное пристрастие к чему-либо.

***

Он давно уже ничего не чувствовал, жил будто на автомате, изо дня в день повторяя рутинное существование: пробуждение, плотный завтрак, опрятная чистая одежда, дорога до работы и обратно. И так месяцы, годы — замкнутый круг, из которого не находилось выхода. И лишь изредка мелькал просвет в его пустой жизни, когда он, не в силах бороться с внутренними демонами, отпускал их с поводка. Именно тогда, в эти короткие отрезки времени, мужчина чувствовал, что он жив, в его венах течёт горячая кровь, а сердце заходится в радостном предвкушении. Для таких людей было точное определение — маньяк; но сам он никогда не считал себя таковым, предпочитая думать о своей персоне более мягко: человек со странностями. В конце концов, не всё в этом мире можно классифицировать, а уж навешивать ярлыки — да кто имеет на это право? Он исправный работник, хороший семьянин, любящий отец, а его внутренний мир — лишь его личное дело, и другим до́лжно лучше следить за собой, но не пытаться лезть в его душу и что-то там перестраивать.

***

Сегодня его сон был рваным, муторным и не принёс отдыха, а только влил в душу раздражение, наполнив голову свинцовой тяжестью. Ворочаясь на кровати, он беспрестанно задевал спящую рядом жену локтями и это бесило всё сильнее. Женщина, отвернувшись к стене, сладко посапывала, абсолютно не реагируя на беспокойного мужа. Во дворе вот уже полчаса, как брехала их собака. Её мерзкий лай звоном отдавался в ушах, и мужчина, сдёрнув одеяло, вскочил с кровати. Быстро натянув домашние штаны, он резко распахнул дверь и крикнул на неугомонную псину: — Ты заткнёшься, нет, мразь? Собака, не обратив внимания на окрик, продолжила прыгать у будки, её лай перешёл в хрип. Мужчину захлестнуло бешенство. Мало того, что жена относилась к нему, как лишь к источнику дохода, так ещё и эта блохастая шавка не видит в нём хозяина. Голову сдавило дикой болью, от которой перед глазами потемнело, а в ушах проступила омерзительная пульсация крови, толчками побежавшей по венам. Он спустился с крыльца. Взгляд наткнулся на остро заточенную лопату, прислоненную к углу дома. Мужчина недовольно поморщился. Жена вечно забывает инструмент, попросту бросая его где попало. Сильная ладонь обхватила черенок, и мужчина развернулся, медленно направившись к будке. Он не думал, не рассчитывал, а просто наступил на цепь ногой и со всей силы обрушил садовый инвентарь на шею животного. Остро заточенный металл перерубил кожаный ошейник сразу. Собака, ещё не понимая, что уже мертва, отскочила в сторону, хрипя и разбрызгивая вокруг себя тёмную кровь. Мужчина заворожённо наблюдал за этим танцем смерти, а затем ударил ещё раз, рассекая позвонки, разрубая хребет. В воздухе запахло металлом, и ноздри убийцы дрогнули, втягивая этот опьяняющий аромат обречённости. Тело собаки, пару раз конвульсивно дёрнувшись, замерло. Он отбросил лопату в сторону и присел перед обезглавленным животным на корточки. Глубоко вдохнув, жадно смотрел на потемневшую от крови землю, а затем окунул пальцы в тёплую вязкость. По телу рванулся импульс удовольствия, не сравнимый ни с чем, испытываемым ранее. Это было сверхнаслаждение, почти сумасшедшая эйфория превосходства и власти. Он упивался этими мгновениями, раз и навсегда поняв то, что так давно было сокрыто: смерть от твоих рук — высшее удовлетворение, которое только может позволить себе человек. Коснувшись лица окровавленными пальцами, протяжно, по-звериному зарычал, чувствуя, как набирает обороты дикий оргазм, прокатившийся бурей обжигающих импульсов. Мужчина, спрятав лицо в ладони, вдыхал запах крови и глухо стонал на каждое дёрганное сокращение пресса. Он никогда не сможет отказаться от этого, теперь его жизнь стала проста и ужасна в своей отвратительной реальности: убить любое живое существо, но только получить долю выламывающего удовольствия.

***

— Дурак! — девушка, смеясь, оттолкнула от себя парня, пытающегося её поцеловать. — Люди же кругом, что обо мне подумают? — она кокетливо сверкнула голубыми глазами, откинула со лба выбившуюся прядку русых волос и взяла молодого человека под руку, сильно прижимаясь горячим бедром к его боку. Её лёгкий цветастый сарафанчик, соблазнительно облегающий упругую грудь, оканчивался мягкими воланами чуть выше колена. Загорелые ноги, обутые в плетёные сандалии, пританцовывали на месте, и вся девушка лучилась счастьем и беззаботностью, присущими молодости и здоровью. Парень недовольно фыркнул: — А что нам люди? Мы не дети, чтобы по углам прятаться, — его солидный басок и хмурое обиженное лицо рассмешили девушку ещё сильнее, и она, шаловливо чмокнув любимого в кончик носа, заговорщицки шепнула: — Поедем за город, на природу, погода чудесная. Искупаемся, — губы обещающе скользнули по щеке парня, — голенькими… Юноша нервно сглотнул, резко кивнул головой и полез в карман джинсов, извлекая оттуда телефон. Пара минут ушла на поиски свободной машины в службе такси, и вот они, оба довольные и радостные, уже уезжали из города, подальше от жары и душных улиц, навстречу прохладе леса и освежающей влаге озера.

***

Холодные ключи, бьющие на дне, не давали озеру прогреваться, оставляя его практически ледяным. Небольшой водоём, спрятавшийся в глубине леса, был известен не многим, поэтому когда парочка ступила на берег, их встретила умиротворяющая тишина. Девушка, скинув сандалии, подбежала к воде и осторожно ступила в неё. Взвизгнув, она обернулась и крикнула парню, снимающему с себя светло-голубую футболку: — Олежка, это холодильник! Я не пойду! Молодой человек, усмехаясь, скинул кроссовки, стащил джинсы и, поигрывая на солнце бицепсами, вразвалочку направился к неуверенно переступающей у самой кромки воды девушке. Подойдя, он обнял её за талию, прижался грудью к спине и шепнул, довольно наблюдая, как её руки покрылись мурашками возбуждения: — Не волнуйся, Ириш, я не дам тебе замёрзнуть. Они плескались до посиневших губ, которые отогревали жадными поцелуями. Олег счастливо улыбался, смотря, как девушка, расшалившись, подпрыгивает в воде, на короткий миг открывая взору грудь с тёмными горошинками-сосками. Казалось, что в этом мире нет никого, кроме двоих, страстно прижимающихся телами, горячо ласкающих друг друга. Время остановилось, даря им возможность насладиться краткими мгновениями, растянувшимися в сладкую терпкую бесконечность… Солнце устремилось к закату, и Олег с сожалением проговорил, одеваясь и смотря, как его любимая, наклонившись, выжимает волосы: — Надо уходить, скоро здесь темно станет, а нам ещё нужно машину поймать. Ирина стянула волосы в хвост и кивнула, улыбаясь: — Обещай мне, что мы завтра приедем сюда и проведём здесь весь день. Парень прижал девушку к себе, бесстыдно долго поцеловал, и, пытаясь восстановить дыхание, шепнул севшим голосом: — Обещаю. Уж завтра ты не отвертишься. — Молодые люди, извините, — неожиданно раздалось сзади, от леса, и парочка, вздрогнув, разорвала объятия. На поляну вышел высокий мужчина с тёмно-русыми волосами, подстриженными аккуратно и коротко. Его губы улыбались, но вот глаза… Два кусочка льда, казалось, застыли в самой глубине взгляда, который своей холодностью с лёгкостью мог заморозить воду озерца. Ирина испуганно прижалась к парню, ища защиты, а он обнял её за плечо и притянул к себе, всем своим видом показывая, что никому не позволит причинить вреда своей любимой. Он физически ощущал волны опасности, исходящие от незнакомца, так внезапно возникшего из ниоткуда и спугнувшего всё очарование последних часов. — Да, что вы хотели? — Олег, увидев, что мужчина направляется к ним, инстинктивно ступил вперёд, заводя девушку за спину и упрямо вскидывая подбородок. Трусом он не был, но всей кожей чувствовал приближение катастрофы, чего-то кошмарного, сковывающего ужасом все мышцы. Ирина, замерев, не дыша, разглядывала идущего. Три метра, два, метр, и ядовитая улыбка, наполнившая душу девушки омерзением, растягивает тонкие губы мужчины: — У меня собачка пропала. Не видели?..

***

Он приезжал к этому озеру каждый день, оставляя машину неподалёку. Его манило сюда, тянуло, и он был не в силах сопротивляться этим дьявольским порывам. Он искал здесь купающихся, чтобы понаблюдать, чтобы услышать, чтобы… Он искал жертву, он это знал точно. Но ему не везло. Раз за разом его встречал пустынный берег, и мужчина, побродив по нему, неудовлетворённый и злой, возвращался в дом, где ждала ворчливая жена и малолетняя дочь, глупая, но милая, с наивными глазёнками. Семью он любил, какой-то коварной, жестокой любовью. Ему доставляло удовольствие смотреть, как супруга, ругая дочурку, шлёпает её по попке, и та, вырвавшись и плача, бросалась в объятия к отцу, ожидая от него защиты. Но он с каким-то садистским наслаждением складывал руки на груди и хмуро смотрел на девчушку. Его слова, резкие, грубые, хлёсткие словно пощёчины, вылетали из губ, вынуждая дочь всю сжиматься и виновато склонять голову: — Мать права. Ты наказана. Не хнычь, иначе я ещё добавлю! И волны, окутывающие диким жаром всевластия и вседозволенности, катились по немеющему телу, перехватывая горло, распаляя кожу груди и останавливаясь болезненной тяжестью возбуждения в паху. И когда дочь тихонечко уходила в свою комнату, он озверевшим чудовищем набрасывался на жену, больно ударяя её по спине, заставляя наклониться, и брал… Грубо, с рыком, с всхлипами и сильными толчками. Он хватал волосы женщины, дёргал, вынуждая издавать стоны боли, и входил, как кобель, дорвавшийся до течной суки. Он хрипел, закрывая глаза, и вспоминал запах крови на своих руках… Когда приходила почти болезненная разрядка, он отталкивал скулящую женщину, быстро уходил во двор и там, прячась от любопытных глаз, тихо выл от бессилия и горькой жалости к себе. Ему невыносимо хотелось вновь ощутить тепло разрезанной плоти, увидеть затухающие глаза жертвы, почувствовать витающий запах смерти: сладкий, опьяняющий, облегчающий.

***

В моих глазах ты не увидишь страха. Но свой подаришь мне — поверь. Твои душа и тело станут прахом. Дано мне имя в преисподней — Зверь. Ты — пища, твоя кровь — вино, И плотью буду скоро я насыщен. Твой крик дарует лишь одно — Знамение, что снова я очищен.

12 сентября 1989 года. Он тихо прокрался в спальню родителей и, сунув руку в карман отцовского пиджака, выудил связку ключей. Они тихонечко звякнули, но мальчишке показалось, что сейчас его услышали на всех пяти этажах «хрущёвки». Прижав к груди свою добычу, Костя выскользнул в коридор, оттуда на площадку и быстро сбежал по лестнице, не забыв придержать подъездную дверь, которая очень сильно громыхала из-за тугой пружины, привинченной к косяку. Воровато оглядевшись и никого не увидев во дворе, он с облегчением выдохнул и поспешил в сторону гаражей, расположенных неподалёку от дома. Сердце перепуганной птахой трепыхалось в груди, пока мальчик с трудом отпирал навесной замок. Наконец слабые ручонки смогли провернуть ключ, и Костик шмыгнул внутрь кирпичной коробки. Щёлкнув выключателем, он поспешно закрыл засов и повернулся к левой стене гаража. Глаза остекленели, рот приоткрылся, ноги несмело шагнули к тёмной холодной преграде противного серого цвета. Его интересовало лишь одно, ради чего он, рискуя попасться, часто воровал ключи и стремглав бежал навстречу необъяснимому, пугающему и чарующему. Отец вырезал это из журнала «Огонёк» и для красоты приклеил на стену. Костя не знал, кто художник, да ему было плевать, его манила эта картинка. Ярко-красный конь и сидящий на нём обнажённый русоволосый юноша. Мальчик, затаив дыхание, подходил и долго разглядывал чудесный рисунок, казавшийся ему совершенством. Неправдоподобная расцветка животного и почти идеальный наездник переворачивали сознание смотревшего, зачаровывали и будили в худом теле какую-то непонятную тревогу. Зарождаясь в груди, она обжигающим холодом ползла вниз, к животу, вызывая приятную дрожь. Ему было болезненно-хорошо от этих ощущений, он морщился и кривил губы, прикрывая веки и прерывисто дыша. Кончики пальцев пронзали тонкие иглы и взмокшие ладошки подрагивали. Он тёр их о бёдра, и тогда внизу живота просыпалось то, ради чего он так рисковал. Костя протягивал руку и касался картинки, обводя пальчиком силуэт парня. Дыхание срывалось, то замирая, то с шумом вылетая из лёгких, и мальчик плаксиво хныкал, зажимая другую ладонь между ног. Как только пальцы ложились на промежность, он с силой сдавливал то, что мешало думать, то, что кидало сознание в черноту, он отчаянно тёр свой пенис… Всхлипывая на каждое судорожное движение, мальчик накрывал ладонью рисунок, стараясь, чтобы весь юноша был под горящей влажной кожей. Так он забирал себе силу, которую излучал нарисованный человек, этим он подпитывался, не решаясь закончить то, что плавило вены и жгло всё внутри. Когда к горлу подбиралась эта петля удовольствия, страх накидывался на воспалённый разум и Костя, обрывая акт самоудовлетворения, резко разворачивался, прислонялся спиной к стене и начинал горячо плакать. От злости на свою трусливость и ненависти к этому идеальному юноше, направляющему коня в прохладу водоёма… 16 сентября 1989 года. Свист с улицы и громкий крик: «Кости-и-ик!» — заставили его вздрогнуть. Оторвавшись от решения задачки по математике, он подбежал к окну и распахнул створки. Внизу топтался его дружок Витька, наглый и хамоватый мальчишка. Костя вопросительно кивнул, и снизу донеслось: — Пошли скорее, зубрилка! Там парк открыли! — Витька блестел глазами и зубами, всем своим видом показывая, что произошло что-то невероятное. Костя ахнул и, схватив курточку, побежал на кухню, где у плиты стояла мать и помешивала суп. — Мам, дай мне двадцать копеек! — закричал мальчишка, надевая куртку и заправляя рубашку в штаны. — Там аттракционы открыли! — радость, сжавшая горло, дёргала все нервы и заставляла нетерпеливо припрыгивать на месте. Но мать не разделила этого безусловного счастья и сухо отрезала: — Пока не поешь, на улицу не пойдёшь. — Ну, ма-ам, — начал было протестовать мальчик, но на него был брошен строгий взгляд и Костя понял, что цену его радости сейчас составляла тарелка супа, который нужно скорее съесть, не теряя времени на бесполезные пререкания. Он метнулся в комнату, высунулся в окно и крикнул заждавшемуся другу: — Я быстро! Витька кивнул, рассудив, что вполне может подождать, ведь парк никуда не денется, а вот денег у него нет, зато Костя точно выпросит немного у доброй матери… Он фыркал, быстро черпая суп ложкой и глотая не жуя, обжигаясь и ёрзая на стуле. Скорее, скорее, туда, в радость развлечений! Мать недовольно посматривала на сынишку, в душе поражаясь, что какие-то железяки и бегающие по кругу кабинки могут так притягивать всё существо мальчика. Костя звякнул ложкой о дно тарелки и облегчённо выдохнул. Суп, наконец-то, закончился, и мальчишка, запихнув в рот недоеденный кусок хлеба, вскочил с места. Женщина достала из кармана мятый рубль и протянула сыну. Тот схватил бумажку и выскочил в подъезд… Он увидел это чудо сразу. Большая карусель с ярко раскрашенными лошадками, двигающимися по кругу. Костя заворожённо смотрел на одну, кроваво-красного цвета, с белыми яблоками на теле и желтоватой искусственной гривой. Витька тянул его в сторону «комнаты страха», но мальчик, выдернув руку из цепких пальцев друга, как сомнамбула двинулся к карусели, не отрываясь следя за движением красной лошадки. Он не помнил, как купил билетик, как ему отдали сдачу; не знал, сколько прошло времени, прежде чем карусель остановилась и его пропустили к ней; не запомнил, сколько ступеней на подъёме, не чувствовал, как дети толкают его, обегая и занимая места. Он шёл к ней… Пальцы вцепились в гриву, ноги сжали холодные бока лошади, глаза закрылись и мир дрогнул, завертелся, задрожал, вспыхивая разноцветными фейерверками. Он уложил щёку на жёсткую холку, весь напрягся и ловил вибрации, идущие от движущегося пола и передающиеся его телу через фигурку лошадки. Все звуки растаяли и только в ушах звенел колокольчик, дразнивший и распаляющий. И мальчик сделал движение бёдрами… И ещё… Бег карусели не заканчивался, не прерывался, движение крови толчками гуляло по телу, а он, не в состоянии остановиться, продолжал тереться о шершавую поверхность, обняв шею лошади. Он лежал на ней и судорожно, рывками двигался, чувствуя, что здесь и сейчас уже не сможет прекратить, что ему не хватит сил, что ему нужно это… Лошадка задрожала, останавливаясь, и мальчик застонал. Петля, которую он столько времени сдерживал, захлестнула с одуряющей силой, и в штаны брызнуло что-то горячее и влажное. Костя всхлипнул, его руки разжались, и он упал на деревянный настил. Девочка, сидящая позади него, громко вскрикнула от испуга, а он лежал на спине и блаженно улыбался. К нему подбежал смотритель, вокруг сгрудились дети, но ему было плевать. Он только что ездил, как и тот, с картинки, на красном коне… Его голову осторожно приподняли и тут кто-то из детей громко крикнул, указывая на его штаны: «Он мокрый, смотрите! Зассыха, ха-ха-ха!» Косте показалось, что ему вырвали сердце и на освободившееся место в груди плюнули. Мальчик вскочил и ринулся прочь от смеющихся детей, от улыбающегося служителя, из парка, прочь из сознания. В его душе что-то надломилось, что-то распороло все внутренности, разом уничтожив ребёнка и создав чудовище. Кровожадное, мстительное, больше не знающее покоя и удовлетворения. Костю убили, жестоко, как могут лишь дети, и он больше не знал, для чего жить. Тьма поглотила всё его существо, приведя с собой Зверя — ненасытного и требовательного. И Костя стал его рабом, его слугой, его последователем. Он превратился в фанатичного поклонника единственной хозяйки и госпожи — Кровожадности… Наши дни. Он наткнулся на этот заброшенный парк совсем недавно. Вновь впустую промотавшись по берегу озера, мужчина брёл через лес к машине, когда увидел на траве разбитую лампочку «Ильича», ярко-красного цвета. Какие-то смутно знакомые воспоминания всплыли в голове и он присел на корточки, разглядывая покрытый ржавчиной патрон и тонкие острые края, напоминающие сказочный цветок. Осторожно подняв лампочку, он поднёс её к глазам и, уронив, вздрогнул. Вскочив, озирался по сторонам, боясь, что это чья-то злая шутка, коварная насмешка, но вокруг была тишина. На земле виднелись слабые отпечатки обуви небольшого размера. Здесь бегали дети и, возможно, они всё ещё неподалёку. Мужчина осторожно двинулся по примятой траве, нервно сжимая кулаки и ежесекундно глотая вязкую слюну, мгновенно заполняющую рот. Тропинка оборвалась внезапно, и он поднял голову. Перед ним были ржавые ворота небольшого ангара, за долгое время заросшего кустарником и деревьями, потому и не видимого со стороны. С трудом открыв скрипящую на все лады створку, мужчина почувствовал отвратительный зуд — тело покрылось липким страхом, — но он, упрямо мотнув головой и достав из кармана маленький фонарик, шагнул внутрь чёрного тоннеля… Он упал на колени и громко завыл, как только тоненький луч выхватил из темноты силуэт лошадки. Краска на ней давно облупилась, но немного красного цвета сохранилось у дырок на холке, из которых давно, бесконечность назад, свисала желтоватая грива. Мужчина ещё долго сидел на земле, погасив фонарик, не желая видеть то, что и так уже стояло перед глазами. Стыд, обида, жалость и умопомрачительная, ломающая и выкручивающая суставы боль — всё навалилось в мгновение, и он, не выдерживая этой бушующей и раздирающей бури внутри, лёг на бок, свернулся калачиком, подтягивая коленки к груди и тихо поскуливая. Он снова был Костей, пережившим первый в жизни оглушающий оргазм, после которого его, такого счастливого и лёгкого, растоптали, бросили в зловонное болото презрения и насмешек. Он готов был до бесконечности лежать на сырой холодной земле и кутаться, оборачиваться в горькую жалость к себе, к своей изломанной жизни, к безнадёжности существования. Вдруг до ноздрей долетел запах проржавевшего железа, и мужчина сильно сжал челюсти. Медленно поднявшись, он вновь зажёг фонарик, подошёл к карусели, взобрался на гнилые доски и приблизился к лошадке. Вблизи она была ужасной, голой, отвратительной, с ржой, практически сожравшей остов, но ему было всё равно. Он положил ладонь на морду лошади, резко расстегнул брюки и достал вялый член. Закрыв глаза, мужчина задрал подбородок и прорычал: «Су-у-ука!» Рука яростно двигалась по мягкому органу, но возбуждение не приходило, сколько он ни старался разбудить давно позабытое чувство. Ему не хватало самой малости: кого-то, кто увидит, поймёт, посочувствует и пожалеет… Склонившись к ушам лошадки, он сильно потянул воздух ноздрями и ощутил запах железа. В миг его накрыло воспоминаниями о липком тепле собачьей крови, медленно сворачивающейся и стягивающей кожу ладоней. Мужчина задрожал, его член мгновенно налился силой, и хватило нескольких рваных движений по стволу. Сперма брызнула на морду лошадки, а Костя, сгибаясь и хрипя, выплёвывал горячие обещания: «Я приду… К тебе… Ты засияешь снова… Я окрашу тебя кровью и ты будешь великолепна… Я верну тебе запах и красоту… Я верну тебе жизнь…»

***

Расположившись на крохотной, но уютной кухне, две женщины, усевшись друг напротив друга, осмотрели расставленную на столе нехитрую снедь. Хозяйка, ещё довольно молодая, полноватая в боках женщина, поправила рыжие волосы, выбившиеся из-под цветастой косынки. — Ну что, подруга, выпьем по капельке за рождение моё? — пухлые пальцы подхватили гранёную рюмку на ножке. — А давай, подруга, — вторая женщина, худая, с чёрными густыми волосами, уложенными в тугую косу, обвитую вокруг головы, с точностью повторила движение, и в её пальцах так же оказалась доверху налитая рюмка. — Что-то твоего не видать совсем. Куда запропастился? — выпив, гостья сморщилась и смачно высосала солёный помидор. Именинница, пригубив горечь водки, оставила закуску без внимания и махнула рукой, вложив в этот нехитрый жест все обиды: на мужа, что совсем не обращает на неё внимания; на дочь, что учится через пень колоду и «двойки» таскает; на жизнь свою бабскую, беспросветную. Подперев кулачком щёку, она с тоской посмотрела в окно и ответила: — А шут его знает, где носится. Как с утра умчался на тарахтелке своей, так вот, вишь, вечереет уже, а его нет всё, — непрошеная слеза зажгла солью, и женщина, словно спохватившись, повернулась к подруге, улыбаясь. — А мне же и лучше, кума, когда нет его. Хоть свободу чувствую, — она потянулась и провела ладонями по бокам, словно показывая эту самую свободу. Её подруга, согласно закивав, дополнила рюмки и хихикнула: — Вот забот у тебя: муж, дитё. А я во-о-ольная. Хозяйка дома укоризненно покачала головой: — Знаю я, волю-то твою. Скольких ты детей-то вот так, вольно, в мусорку-то… Соседка злобно сверкнула на неё чёрными глазами и, склонившись над столом, зашипела, постукивая, в такт словам, по клеёнке указательным пальцем: — Не ты мне судья и никто. Уж лучше в мусорку, чем как ты — побои сносить и дрожать при каждом шорохе… За окном громыхнули открываемые ворота и обе женщины непроизвольно вздрогнули. Хозяйка, привстав, чуть отодвинула шторку и посмотрела на двор. Их серая «пятёрка» бесшумно вкатывалась, а муж, открыв водительскую дверь, шёл рядом, толкая заглохшую машину. Соседка, увидев злое, раздражённое лицо вернувшегося хозяина, суетливо засобиралась домой, отрывисто благодаря за еду и питьё. Встречаться с Константином она не желала ни при каких обстоятельствах.

***

Мотор чихнул и машина встала, как упёртый ишак. Костик пару раз повернул ключ зажигания, не особо надеясь на чудо, которого, конечно же, не произошло. Выбравшись из салона, мужчина со злобой хлопнул дверью и привалился спиной к горячему металлу. Нервы, натянутые до предела, угрожающе зазвенели, готовые вот-вот лопнуть гитарной струной и принести боль хозяину. Константин, всё ещё возбуждённый неожиданной встречей с парочкой на пляже, в радужном настроении помчался домой, и вот на самом повороте к его посёлку, когда цель была настолько близка, автомобиль решил, что дальше он не поедет. Суеверный человек подумал бы, что это — знак, но Костик не был одним из тех трусов, кто при виде чёрной кошки перебегает, крестясь, на другую улицу, в другой город, на другую планету. Обойдя машину, он пнул колёса, зачем-то проверяя давление в шинах, подёргал радиоантенну, весело тренькнувшую. Сплюнув, мужчина открыл дверь, упёрся руками и уже собрался толкнуть авто, когда его глаза резанул какой-то тусклый блеск. Вечернее солнце отразилось от пластика строенной* иконки, приклеенной женой на потрескавшуюся панель. На Костю укоризненно смотрели лики святых, словно осуждая за уже совершённое и ещё только задуманное. Мужчина пару секунд разглядывал этот водительский оберег, а потом со злобой вцепился пальцами в прямоугольник, стараясь оторвать и уничтожить этих святош. Пластик не поддавался, водитель рычал от бешенства, содрав до крови пальцы, порезав их о острые углы. Безуспешно скользя ногтями по иконке, окрашивая её алым, замазывая изображение, Костя, закусив губу, всхлипывал, снова ощутив своё бессилие даже перед такой ерундой. С каждым мгновением уверенность его таяла, сменяясь животным ужасом, вдруг подкравшимся и вцепившимся в душу титановыми когтями предчувствия. Взгляд наткнулся на отвёртку, лежащую у коробки передач. Пальцы мгновенно схватили инструмент, и Костя начал бить. Не аккуратно, не подцепляя. Он замахивался и с рыком опускал жало отвёртки на икону. В стороны брызгали кусочки пластика, панель, словно по ней ударили картечью, вся покрылась пробоинами, а Костя всё не мог остановиться. Он выл и бил в ненавистные, святые лица, которых уже не было — иконка упала под сидение, — но мужчине казалось, что они всё ещё смотрят на него и осуждают за то, что он такой — неправильный, непостоянный, незначительный; что он пустой, и не оправдал их надежд. Мимо проехала соседская машина и приветственно посигналила, только это помогло Косте немного очнуться. Стоя с зажатой в руке отвёрткой, он тяжело, со свистом дышал, ощущая, как сердце бешено стучит в горле, как пульс разрывает донельзя напряжённые вены. Придя в себя, мужчина отшвырнул отвёртку к обочине и с силой стал толкать машину к дому. Ничто его не остановит. Он всем докажет и, прежде всего, этим, что он сто́ит побольше, чем все другие люди. Если уж он появился на свет таким, то это не просто так случилось. И эти увидят, и будет о нём слава греметь, пока чёртово солнце не потухнет!

***

— Что же ты натворил, ирод? — выйдя встречать мужа и увидев разбитую панель, воскликнула женщина. — Как же ездить-то теперь, а? — Так же, — зло отрезал Константин и отпихнул от автомобиля причитавшую жену. — Не скули, а ворота лучше закрой, — пробурчал мужчина и скрылся в сарае, притворив дверь. Включив тусклую лампу, он уселся на чурбачок и повернул ладони, осматривая порезы на пальцах. Ничего страшного, эти царапины не помешают ему, промыть просто и всё. Мысль мелькнула и тут же исчезла, сменившись той, что была более важна, более значима и преследовала мужчину от самого пляжа до дома. Костик огляделся, рассматривая аккуратно уложенный на полках и верстаке инструмент. В углу над дверью висел моток добротной верёвки. «Понадобится», — хозяин в душе́ занял своё законное место, и теперь Константин был мастером — спокойным и собранным. Под верстаком стояла мощная неоновая лампа, подключить которую к аккумулятору — дело двух секунд. Мужчина встал, прошёлся по периметру сарая, глазами и мыслями вычленяя из вороха металла именно то, что будет необходимо. Константин подошёл к одной из полок и достал подарок тестя — охотничий набор, состоящий из прочной рукояти и нескольких съёмных лезвий закалённой стали. Презент был преподнесён на какую-то там глупую дату их жизни, Костик не заострял на этом внимания и просто зашвырнул его на полку. Но сейчас, гладя пальцами холод стали, он был почти благодарен тестю за такое подношение. Усмехнувшись, Константин вынул все части из набора и с удовольствием оглядывал блестящее сокровище: закруглённый топорик, небольшую пилу, серповидный нож для свежевания и простое лезвие с зазубринами на верхней части. Всё это прочно фиксировалось в удобной ручке, также металлической и украшенной вставками из резного дерева. Выбрав обычное лезвие и вставив его до характерного щелчка, Костя ощутил в руке приятную тяжесть. Подбросив нож пару раз, он разобрал его, аккуратно сложил обратно в чехол и улыбнулся. Выйдя из сарая, тут же нахмурился. С машиной придётся повозиться, она нужна ему. Скинув рубашку, он подошёл к уже остывшему авто, поднял капот и полностью погрузился в починку, делая и проверяя всё машинально, мыслями находясь за много километров отсюда. Там, где его ждёт самое, пожалуй, важное, а здесь он просто — прохожий, который шёл бездумно по дороге, пока не свернул именно на ту тропинку, которая и ведёт к цели, к счастью, к эйфории.

***

— Странный мужчина, — Ирина, сидя в машине, которая везла их от леса, обратилась к своему любимому. Олег, пожав плечами, покрепче обнял девушку и ответил: — Обычный мужик. Может правда собаку потерял, чёрт его знает, — парень повернулся и хитро усмехнулся. — А может… Ира, поёжившись, распахнула широко глаза и, вся заворожённая загадочностью реплики Олега, пискнула: — Что может? — Может подглядывал, по лесам много таких бродит, — заржал парень, ткнув девушку в бок. Водитель тоже хмыкнул, а Ирина хлопнула Олега по плечу, засмеявшись: — Во дурак. Молодые люди довольно быстро добрались до дома девушки и, прощаясь, договорились, что завтра снова поедут на красивое озеро. Ирина пообещала собрать немного еды, потому что сегодня они уехали налегке и она жутко проголодалась. Олег поцеловал её и, уже садясь в ожидающую машину, выкрикнул: — Купальник только не бери! Девушка вспорхнула на подъездное крыльцо, звонко смеясь, и помахала рукой отъезжающему автомобилю. Следующий день. Влажная трава приятно щекотала лодыжки. Ирина шутливо била носком кроссовки по белым шапкам одуванчиков и следила, как вихрь пуха взмывает вверх, а затем плавно опадает на землю. Обернувшись, девушка прищурилась и посмотрела на тропинку. Олег немного отстал, она слышала трель его телефона. Пожав плечами и откинув сбившуюся на грудь русую косу, Ирина пошла дальше. «Конечно это мама ему звонит, — раздражённо подумала она и со злостью рванула ветку орешника, так некстати попавшую под руку. — Эта её опека просто уже все границы переходит. Не успели от дома отойти — сразу трубка раскаляется». Ирина остановилась и, смяв в ладони листики орешника, скривила гримасу, шёпотом передразнивая родительницу любимого: «Олежек, ты только не долго. Олежек, там же лес. Олежек, носки надень. Олежек, Олежек. Тьфу, прилипала!» Девушка отшвырнула сорванную веточку и почти бегом припустила по тропе, в какой-то детской озлобленности, в надежде, что Олег забеспокоится и начнёт волноваться, искать. Впереди были густые заросли, а тропа уходила вправо. Но чтобы добраться до озера, нужно было идти прямо и немного постараться, осторожно пройдя сквозь колючее переплетение ветвей. Именно поэтому об озере мало кому было известно. Не много находилось охотников лезть в заросли, получая царапины и укусы комаров. Зато те, кто всё же отваживался на этот подвиг, уже через пару десятков метров получали награду в виде дикого песчаного пляжа и зеркальной глади прохладной воды. Ирина остановилась у самого края живой лесной ограды и в нерешительности потёрла ладони. Обида на любимого испарилась так же моментально как и возникла. Девушка обернулась, вглядываясь, пытаясь увидеть знакомый силуэт в белой футболке и неизменных синих джинсах. Но тропа была пуста. Ирина тихо позвала: — Олег. Ветер шептал что-то в кронах деревьев, птицы пересвистывались, пахло тёплой летней зеленью, ещё не начавшей увядать, ещё пребывающей во всей своей изумрудной красоте. — Олег! — уже громче окликнула девушка своего парня, чувствуя, как неприятный зуд непонятного страха вкололся шипами в повлажневшие ладони. Она вновь повернулась к зарослям и увидела две льдинки знакомых глаз. Они смотрели не отрываясь, окружённые листвой. Тишина застыла, девушку парализовало от предчувствия беды. Ирина стояла и смотрела в этот айсберг проницательных глаз, заворожённая, словно кролик перед удавом. Она узнала эти мёртвые, ничего не выражающие глаза, глаза человека, внутри которого скопилась тьма. Только раз столкнувшись с этим взглядом, ты уже не сможешь его забыть. И пусть со временем страх и ощущение убийственной тяжести уйдут из души, почти сотрутся, закрашенные счастьем влюблённости, но ты вспомнишь этот взгляд, как только случится даже мизерное напоминание о той неприятной встрече. Медленно, как в самом низкосортном фильме ужасов, сквозь ветви к ней протянулись две руки, и это движение включило сознание девушки. Она отпрянула, успев крикнуть: «Оле…» — и тут же её сдавили стальные тиски этих сильных рук, зажимая рот, сковывая, лишая хоть какой-то возможности сопротивляться. Девушка в отчаянной попытке извернулась и с силой ударила толстой подошвой кроссовка по голени мужчины. Но он совершенно не обратил на это внимание, а только сильнее вдавил хищные пальцы в лицо Ирины, практически ломая скулы. Втащив брыкающуюся Ирину в плотные заросли, он опрокинул её на спину и, придавив коленом горло с бешено пульсирующей веной, отнял ладонь от лица девушки и секунду, бесконечно долгую секунду смотрел в полные ужаса голубые глаза и дрожащие, распухшие губы. На бледных щеках всё ещё были видны следы от его пальцев — росчерки обречённости, автограф зверя. Ирина захрипела в попытке закричать и тогда мужчина, налюбовавшись на беспомощность жертвы, ударил. Движение было чётким, рассчитанным до миллиметра, с именно той амплитудой, при которой вся мощь сотрясающего удара пришлась точно на висок. Прежде, чем мир потух, свернувшись в мизерную точку, отвратительно пахнущую падалью, Ирина успела подумать, что она и правда участвует в съёмках какого-то садистского реалити-шоу. Её тело обмякло, она больше не пыталась бежать и кричать, а тихо лежала на зелени травы, похожая на прекрасную куклу, в этом лёгком белом сарафане, в этих серебристых кроссовках. Мужчина, тяжело дыша и прислушиваясь, быстро достал из кармана брюк моток проволоки и надёжно скрутил ею запястья жертвы. Подумав немного, он перевернул девушку на живот, стащил с неё кроссовки, которые слишком выделялись на фоне зелени, отшвырнув их подальше, а саму девушку прикрыл ветками, обломав их и соорудив что-то наподобие шалаша над телом. Запыхавшись, он уселся на корточки и утёр ладонью выступившие бисеринки пота. Всё вышло даже проще, чем он рассчитывал.

***

— Да, мам. Хорошо, мам. Нет, нам не холодно, тут жарища, пекло просто, — Олег, присев и прижав плечом телефон к уху, завязывал шнурок, который растрепали колкие веточки и травинки. — Вечером буду, мам, мы тут на весь день, — парень улыбнулся, представляя, каким замечательным будет день на природе с любимой. Пакет с едой он поставил рядом. Взгляд наткнулся на горлышко бутылки с минеральной водой, торчащей из сумки. Олег сглотнул, быстро ответил матери, что перезвонит через час, и потянул вожделенную бутылку, чувствуя, как горло сцепило сушью. Свернув пробку, он уже поднёс было горлышко ко рту, когда в отражении на пластике заметил какое-то движение позади себя. Парень медленно поставил бутылку на землю, напрягая слух. В телефоне его звала мать, но он отрывисто сказал: «Перезвоню», — и нажал на отбой. Олег сконцентрировался, напрягая каждый мускул. Он начал плавно поворачиваться, пытаясь открыть себе больший обзор на происходящее сзади. Телефон, сжатый в руке, пискнул о начале перезагрузки, позади хрустнула ветка и парень, больше не ожидая и не давая форы тому, кто по-кошачьи подкрадывался к нему со спины, вскочил. Резко повернувшись, он успел увидеть злой прищур голубых глаз и сжатые в тонкую линию губы. Удар пришёлся точно в правый висок, Олега отшвырнуло в сторону, телефон отлетел и, ударившись о ствол дерева, потух уже навсегда. Парень всё ещё был в сознании. Приподнявшись на локтях и тряся головой, гудевшей на все лады, он поднял затуманенный болью взгляд. Над ним стоял вчерашний мужик, разыскивающий собаку. Олег попытался встать, застонав и чувствуя, как рвота подкатывает свой горький ком к горлу. Парень прохрипел: — Я тебя грохну, ублюдок, если ты с Ирой что-то сделал. Хищно осклабившись, мужчина усмехнулся: — Ты сначала попробуй маме перезвонить. Второй мощный удар раскрошил мысли, взорвал в голове сноп болезненных искр, и всё пропало, утопая в вязкой, липкой черноте.