Ты пришел оттуда, где всегда цветет весна

***

— Юра, блин, ты чего так пугаешь?! — в палату забегает Маша с пакетом фруктов в руках. Увидев, что ее друг не в самой лучшей форме, она немного запнулась. — Ты как? — Все хорошо, Маш, не переживай! Просто я слишком сильно увлекся этим выступлением, вот и забыл о бытовых вещах, — Конев тепло улыбнулся, наблюдая в дверном проеме своего напарника. — Володь, ты сам как? — Ну, как видишь, не я в больнице лежу с перебинтованной головой, — проворчал пианист, но все-таки сел рядом с товарищем. — Нам теперь следить за твоим режимом сна и питания, чтобы подобных инцидентов не было? — Ох, нет! Теперь я точно буду за собой следить, чтобы вас не пугать, –засмеялся Юрка, доставая из пакета банан. — Сто лет их не ел. — Ешь! Я потом еще принесу, — ответила Маша, вставая со стула, чтобы взять свою сумочку. — Ладно, я забежала на пару минут, чтобы увидеть, в порядке ли ты. Володь, побудешь еще с Юркой? — Конечно, кое-кому определенно нужна хорошая нянька, — пошутил Володя, получая в ответ недовольное фырчанье от скрипача. Маша кивнула на прощание и вышла из палаты. Юрка, заметив, что она ушла, демонстративно закинул руки за голову и протяжно вздохнул, закрывая глаза. Володя подвинул стул, чтобы быть ближе. Длинные ресницы Юры время от времени дрожали, будто видели что-то необычное, но после скрипач широко открыл глаза и резко заговорил с Володей: — Могу ли я попросить тебя об одной наглой, но важной для меня просьбе? — Конечно. — Участвуй в конкурсе пианистов, — ответил Юра, посмотрев прямо в глаза Володе. Тот замер, словно ледяная статуя, не то, чтобы он не ожидал такого предложения, но оно всё равно прозвучало громким взрывом в тишине палаты. — Я вижу силуэт матери, когда сажусь за пианино. Она разговаривает со мной, продолжает учить правильно играть. Это сводит меня с ума. Я не могу. — Опять боишься, — произнес Юра, поворачиваясь, чтобы оказаться с Володей лицом к лицу. — Быть собой не так уж и сложно. Твоя мать учила тебя быть Шопеном или Бетховеном, но зачем тебе быть жалкой копией? Пытаться повторить кого-то намного проще, чем быть самим собой. Но мы ведь с тобой самые обычные, по-своему уникальные. Знаешь, а ведь и Шопен с Бетховеном простые люди со своими особенностями. Мы — это мы. Не пытайся быть Шопеном — пытайся быть Володей Давыдовым. Пианист устало потирает переносицу. Юрка это замечает и берет его за руку, сплетая пальцы. Его ладонь нежная и аккуратная, даже не скажешь, что это юный скрипач. У Володи же, наоборот. — У тебя большие и мозолистые руки, — прошептал Юра, поглаживая один из пальцев. — Сразу видно, что ты пианист. Тебе… нравится держаться за руки? — спросил внезапно парень, смущённо поглядывая на друга. — Что? Нет… Ты чего… — Володя не ожидал такого вопроса и резко вздрогнул, оттягивая руку назад. В ответ он получил широкую улыбку вперемешку со звонким смехом. — Твои руки скучают без музыки. Они словно любовники, которых разделили. Неужели ты хочешь разорвать их союз навсегда? «Юра одержим музыкой. Верит, что та способна на исцеление. Но так ли это на самом деле? Почему бы и мне не поверить в нее? Он ведь верит… Решено. Меня ждет встреча с прошлым…»

***

Они снова в этом концертном зале, но теперь Володя выступает один. Это долгожданное возвращение легендарного пианиста спустя долгие годы. Остальные участники знали, что восходит местная знаменитость, поэтому отточили свои номера до идеала. Володю не волновала победа в конкурсе. Ему это было не важно. Самое главное, что он наконец-то поборол себя и вышел, наперекор всем волнениям. В голове был бардак, но пианист пытался взять под контроль свои мысли. Он надеялся, что выступление пройдет гладко, а мать не решит заявиться в его сознание на середине номера. Юра пришел вместе с Машей, чтобы подбодрить друга. Стоя у раковины, он причесывался, чтобы ни одна волосинка не позволила себе в неподходящий момент нарушить магию музыки. Его кожаная сумка была открыта, поэтому каждый проходящий мог заметить, что у неё внутри. — Ты видел, сколько у него таблеток? — обратился мужчина к другому. Он старался произнести это тихо, но Юра услышал. Бросив недовольный взгляд, скрипач кинул расческу обратно в сумку и покинул уборную, чтобы встретиться с Машей в зале. Та была явно чем-то напряжена. Спина её была неестественно ровной, а руки сжаты в кулаки. Увидев, что рядом с ней подсел Юра, она начала активно жестикулировать руками, высказывая свое недовольство: — В уборной только и делают, что шепчутся насчет Володи! Мне даже показалось, что у всех к нему какая-то неприязнь, нежели восхищение… — Оно и неудивительно, ведь все мы наслышаны об его умершей матери. Она приковала Володю к нотной тетради, а тот стал рабом. Людей раздражает, что он всегда оттачивал все до идеала, как следует канону, но на деле был способен на большее. Они просто разочаровывались в своих собственных ожиданиях. «Двадцать пятый этюд Шопена. Ты специально его выбрал, да? Желаешь столкнуться с истинным собой лицом к лицу? Главное, что ты здесь. Остальное уже не имеет значение. Самый важный шаг позади, а остальное же пойдёт своим чередом. Другие участники не дадут тебе расслабиться, не разрешат сдаться. Ведь ты — Володя Давыдов. Борись. Борись. Борись», — говорил про себя Юра, но был уверен, что тот его слышит. «Я вложу всю душу в игру. Покажу, как играют настоящие пианисты. Люди увидят настоящего меня. Смотрите все! Не сводите глаза! Я не знал, что музыка может так будоражить кровь. У меня получится сыграть по зову сердца. Я точно знаю это!» — твердил Володя, садясь за пианино. Его музыка сразу заиграла новыми красками. Он чувствовал, что подобное не играл никогда. Душа ликовала, сердце стучало, а пальцы бились об клавиши в унисон. Неужели за сегодня он ни разу не собьется? «Ты обязан делать так, как велят ноты. Если будешь самовольничать, то никогда не победишь!» — произнесла мать, появившись возле пианино. Она наклонилась к сыну и тихонечко произнесла, едва коснувшись уха. — Сынок, ты ведь снова выиграешь для меня первое место?». В детстве, когда Володя решил впервые сыграть так, как никогда не делал ранее, мать публично ударила его по голове и рукам, крича, что тот все испортил. — Ты поддался эмоциям! Пока не исправишься — не пойдешь спать. Ты позор на мою голову. Ничтожество! Ничтожество! — Я хотел тебя обрадовать, — крикнул Володя, впервые повысив голос на мать. — Ты постоянно меня била, и я был весь в синяках. Но я играл, не обращая внимание на боль. Неужели все это заслужено? Почему ты такая жестокая?! Лучше бы ты умерла наконец! С того случая Володя больше ни разу не поговорил с матерью. Таково его наказание — видеть ее каждый раз, когда он садится за инструмент. «Музыка — это твое наказание. Тебе одиноко, потому что ты остался один. А знаешь почему? Потому что ты предал меня. Убил мою мечту». «Неправда! Я не предавал тебя. Моя игра всегда была наполнена тобой. Я выигрывал, чтобы тебе стало легче. Я ненавидел пианино, но полюбил. Не тебя я предал, а себя!» Музыка сбилась. Изменился темп. Теперь Володя действительно столкнулся лицом к лицу с матерью, потому что перестал видеть ноты. Он понимал, что не сможет больше нормально играть. Неужели Володя снова переоценил себя? Мелодия стала тише, Юра вскочил с места и громко закричал: — Нет, не останавливайся! Играй. Даже не вздумай прекращать! Володя его услышал. «Ты не дашь мне все бросить. В тот день, когда мы впервые познакомились, мне захотелось узнать, ради чего ты играешь. В музыке главное фантазия. Человек должен понимать, для кого и для чего он играет. Для кого играешь ты, Юра? Здесь, находясь на этой сцене, я играю для тебя». Подача музыки вновь изменилась. Ее играли будто три разных человека. В первой части зрители знакомились с идеалом, во второй со страхом, а в третьей с эмоцией. Они были противоречивы, но дополняли друг друга раз за разом. Все это было внутри Володи. Это истинный он. «Раньше я боялся звезд. Они казались мне пугающим океаном. Но теперь, если я посмотрю на звезды с тобой, то какими они будут? Лишь твое мнение мне сейчас важно. Лишь ты. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Пусть наше первая встреча и была ужасна, но я хочу достучаться до тебя. Юрка, ты живешь в моем сердце. Ты здесь». Ты здесь. Он закончил. Встал со стула, поклонился. Зрители молчали. Никакой реакции нет. Оно и не важно, ведь Володя играл для него. Пианист надеялся, что его мысли долетели до того надоедливого скрипача. Во время выступления пианино кричало: я люблю тебя. Однако люди стараются убежать от действительности, но от инструмента ничего не скроешь. Пианино сохранило этот крик, унося за собой в ту самую пучину отчаяния.