Terutama

Наступил вечер. Старый Сыроядец, считающий, что харчевенная баланда содержала яд, идет по лесу. В скором времени он сворачивает на узкую тропу, напоминающую скрученный подорожник. Сыроядец потерял счет времени, потому что он уже плохо помнит, что значит это слово. Точно ли это слово? Почему только слова имеют свойство подвергаться времени? Сыроядец не думает об этом, так как погружен в важные свободные мысли, руководящие его прогулкой. Вечер есть. Сыроядец выходит в маковое поле. Наверняка это поле не является тем, чем его воспринимает Сыроядец, но мысли в его голове не позволяют ему задумываться об этой мелочи. Все еще вечер. Старый Сыроядец, отравленный ядом, идет по дороге, не осознавая свое перевоплощение. В скором времени его руки начнут удлиняться, а между расширившимися губами потекут расплавленные зубы. Сыроядец улыбается своим мыслям, руководящим его прогулкой. Теперь он начинает осознавать, что его тело превращается в нить, а небо как бы приближается к его ногам, в то время как голова становится все дальше и дальше. Голова его приближается к крестильному столу, за которым сидят трое картежников. Один произносит: —Добрый вьетнамец, почини платье! Хороший вьетнамец, прекрасный обойщик! Почему не спится? Потому что стоят с ножами. В дальнем углу комнаты стоят трое мужчин в форме НКВД, у каждого в руке нож длиною в полголовы. —Бледный, бледный, очень бледный, Бледный, какой бледный, очень бледный, Страшно бледный, жутко бледный, как парус, Бледный, какой бледный, старый чердак— Закрыт на ключ. Произносит эту нехитрую скороговорку усатый татарин, смотря на потушенную свечу, а точнее, свечу, потухшую совсем — навсегда, без возможности загореться вновь. —Чердак где здесь? Это же трюм! Произносит третий мужчина, чья внешность ассоциируется у Сыроядца с рыбаком, ловящим форель в реке Рио-Гранде, в архипелаге Огненная Земля, или с самой форелью, пойманной этим огородником. —Еще в начале этого двадцатого века был построен. Трюм — есть трюм, но то, что мы находимся в трюме не отменяет факт наличия чердака, закрытого на ключ. Говорит усатый татарин. Тут, как бы в ответ (на) это утверждение, включается приёмопередатчик, ранее бывший потушенной свечой (которая была потухшей совсем — навсегда). Из радиоприемника доносится хорошо различимый детский голос, произносящий следующий текст: «Один дударь кричал перед думой, Что шелупони штабным проходят До морга, обратно, безголовые С крестом в спине делают фото с донецкими кружевами, В Наро-Фоминском посольстве набрали ванну для трупа, Где брали интервью у мертвого Собчака, С собачником из Уренгоя случился кризис И пошел по пути Шушкевича, израильтян; Предвестник Арабской весны — Ханатараш, Искал дома для престарелых лгунов в Багдаде, Что будет, если жгутом в барабанную перепонку? Будет больно.» Сыроядец почувствовал жжение в правом ухе. —Вот и доиграли-с! (Сказал первый мужчина) —Ну и что такого? В трюм не пробраться эсерам и зеленым! Не допущу! (Завопил не своим голосом усатый татарин) —Ну как вам это нравится! Хотят напугать, а ничего-йто у них не выйдет! (Приглушенно завизжал мужчина (, чья внешность у Сыроядца ассоциируется с рыбаком или форелью)) Все были настолько заняты обсуждением прослушанного только что аудиоматериала, что совсем забыли про троих мужчин в форме НКВД. А те начинали точить свои ножи (, начинающиеся на И). —Давайте решать уж! (Глотая появившуюся внезапно виноградную горсть произнес татарин) Тут до Сыроядца дошло значение реплики, брошенной (первым) мужчиной (чью внешность сыроядец не смог бы описать, используя свой словарный запас). Ведь вьетнамец — это он сам! Но как так получается, что он оказался вьетнамцем, ведь он жил далеко от Вьетнама, а прямо говоря — даже не знал где находится этот далекий неизведанный клочок земли (начинающийся на И).

***

—Ох-ох! Что вы люди, зачем вы… Ох! (Закричал первый мужчина, корчась от боли.) Оказывается, точащие ножи незаметно преодолели расстояние, отделяющие их от крестильного стола, и теперь, нож в полголовы по самую рукоять был вогнан в спину этого неописуемого первого мужчины. Татарин перестал жевать свои виноградные кости, а мужчина (напоминающий рыбака) продолжал приглушенно визжать, тем самым приводя в движение посуду на столе. —Я умираю! Я замертво падаю на пол трюма! (Произнес свои последние слова мужчина с ножом в спине, и устремился на мокрую поверхность трюмного пола) В этот же момент, мужчина (похожий на рыбака) полетел вдаль от стола, под действием неизвестной силы. Сыроядец догадался, что являлось источником этого действа. Это корабль врезался в некий объект, видимый сейчас в далеком пространстве. Вода при этом в трюм не затекала. —Кажется пора покидать эту реальность! (Быстро проговорил татарин) Сыроядец был бы готов согласиться с ним, но он не помнил как ходить. Ноги наотрез отказывались становится волнами и нести это судно (состоящее из кожи) в далекие края, за горизонт, во Вьетнам. Тут, из приёмопередатчика, с новой силой поскакал (будто пароход по волнам) детский голос: «Таракан на крыльце сидит — поет псалмы, Убранство храма: кафель, ЭКМО, телевизор; Поножовщина прервала нюх, как Невский восстал и решает; Судьба — перешла дорогу утром и встретила ГО, распалась на молекулы; Страшная рубашка висит над портретом Серафиме, как ревизор И идет по вырваным плакатам ненецкой автономии, Не трупный ворон подлетел к Инсмауту, перегарный мозг думал, Отхерачил банщик оригами из бюллетени, Сердцем подавился, измерз Myspace, а теперь сгнил. Нет сил слушать биение гвоздя, Штукатурка полетела, вернулась дымовой шашкой; Инфекция сделала тех, кто теперь железнодорожная яма; Встретивший севрюгу уронил в урну взрывное устройство; Деланный, как сквозной, почему — не помню.» Татарин стал действовать решительней и разломал приемопередатчик (бывший когда-то свечей) о гранит. До Сыроядца не сразу дошло откуда в трюме корабля взялся гранит, но мысль его быстро растворилась, будто кости в черной жиже (содержимое которой позже превратится в варенье), так как он увидел последствие совершенного Татарином действия. Танки стали кружить над головой Сыроядца, его руки превратились в ветви, с насаженными на них гранатами, а тело стало клеткой, внутри которой, как звезды, появились худые люди.