Во взгляде на две тысячи ярдов

      Эмель сама себе кажется маленькой и беззащитной, словно не у неё руки в крови даже не по плечо – по локоть. Она горбится в огромном мягком кресле, утопает в нём с головой и по-детски поджимает ноги под себя.       Здесь никто не заметит её слабости. Здесь можно вести себя так, за что абуэла обязательно бы выпорола там, в реальном мире. Пока Эмель не выходит за пределы комнаты, всё нормально.       Но и знать о том, что она сюда ходит, никто не должен.       Эмель механически дергает застежку-молнию на коже туда-сюда, туда-сюда: этот жест до странного помогает сосредоточиться на мыслях и угомонить тоску, мечущуюся под рёбрами подобно загнанному в угол зверю. Она дергает уголком губ в подобии улыбки, пребольно оттягивает щеку в сторону и вдруг спокойно произносит:       – Знаешь, иногда мне кажется, что я разучилась улыбаться. Мое лицо и вовсе не мое, оно какое-то чужое и непослушное, и эти губы… Казалось бы, чего сложного, возьми и улыбнись, делов-то, но это невыносимо.       Становится тоскливо, одновременно с этим внутри вспыхивают злость и горечь – Эмель подскакивает с кресла, в один скачок подлетает к кровати и до треска ткани вцепляется в ворот больничной рубашки. Она заглядывает в смуглое лицо, кладёт ладонь на колючую щеку и с отчаянием спрашивает:       – Как ты мог? Как ты мог меня оставить? Почему приказы абуэлы оказались для тебя важнее, чем я? Почему, пап?..       Никто ей, естественно, не отвечает. Эмель давит стон и не глядя оседает обратно в кресло, закрывает лицо руками и старается сжаться до размеров атома.       Бруно Мадригаль лежит в коме уже третий год.