Я огляделся по сторонам, увидел тебя и забыл, что только что собирался сделать

      Это был мой первый, самый первый день на новой работе, и я ужасно нервничал. Небольшая столовая в здании нашего факультета была битком набита: студенты, мои будущие коллеги-профессора, научные работники, участники конгресса, проходившего в одном из огромных залов на первом этаже, – кого здесь только не было.       Мои новые ботинки, купленные мной специально по случаю получения новой работы, кошмарно жали и уже через пять минут стояния в очереди перед кассой я не чувствовал пальцев ног. Мой новый шерстяной пуловер темно-синего цвета, который я купил несколько месяцев назад, но приберегал для особенного случая, щекотал чувствительную кожу моей шеи до такой степени, что мне хотелось расцарапать чешущееся место ногтями.       Мобильный телефон в заднем кармане брюк вибрировал каждые две минуты, но я безжалостно игнорировал его – у меня в руках был тяжеленный поднос с чашкой кофе, бутылкой минеральной воды, тарелкой с картофелем фри и шницелем под каким-то черт-его-разберешь соусом подозрительного желтого цвета, и запястья просто невыносимо болели от его неподъемного веса.       Ко всем этим неприятным ощущениям добавлялся еще и удушающий запах парфюма, исходивший от девушки, стоявшей в очереди прямо передо мной. Он был настолько густым, что мне казалось, я могу его пощупать – он забирался мне в ноздри, поднимался вверх по дыхательным путям, и у меня уже даже начинала раскалываться голова.       Наверное, я бы не назвал первый день на новой работе хорошим стартом. Но я уволился со старой работы и переехал из Берлина сюда уж точно не для того, чтобы ныть и распускать сопли.       Если говорить начистоту, я переехал сюда, чтобы убежать от самого себя и от своего прошлого. Но уже сегодняшний день доказывал, что это невозможно. Мое прошлое не хотело отпускать меня и преследовало вибрацией мобильного телефона в заднем кармане брюк.       Конечно же, я не собирался подходить к телефону. Ведь я знал, кто это, и меньше всего на свете мне хотелось слышать его голос. Его вопросы надрывным несчастным тоном, его бессильные угрозы, его тихие упреки… Нет уж, спасибо, я мог отлично обойтись и без этого. Здесь и сейчас, в моей новой жизни.       Сегодня у меня по плану было несколько пустяковых семинаров по истории Японии, такими вещами я занимался уже тысячу раз, однако волнение, нормальное чувство, сопровождающее меня каждый раз на новом рабочем месте, никак не хотело отпускать.       Погруженный в свои мысли, я даже и не заметил, как подошла моя очередь, и только тоненький голос кассирши, совсем молоденькой девушки, которой, вероятно, не было даже и двадцати, помог мне вернуться к реальности.       – С вас восемь евро пятнадцать центов, – этакий сладкий, певучий голос. Я поднял голову – милая мордашка, обрамленная каштановыми волосами, разноцветные пряди – синяя и розовая в челке, куча тонких браслетиков из цветных ниток на худых запястьях.       С облегчением поставив поднос рядом с кассой, я с тысячей извинений и под яростными взглядами студентов, толпящихся за мной, извлек из одного из карманов брюк свою пластиковую карту.       – О… герр Шульц, вы новый профессор у нас, ведь так?       Молча кивнув, я приложил карту магнитной полосой к кассовому аппарату, и светящиеся в окошечке цифры сменились на ноль. Для профессоров факультета еда в столовой была бесплатной.       – Надеюсь, мы еще сможем познакомиться с вами поближе, молчаливый незнакомец, – улыбнулась мне кассирша, и я, неуклюже подхватив поднос, как можно скорее направился дальше в поисках свободного места. Внимание молоденькой девушки на кассе тяготило меня.       Мой телефон в заднем кармане брюк прямо-таки разрывался. Теперь уже не без перерывов в несколько минут, а просто без остановки. Мое прошлое, похоже, окончательно сошло с ума.       В битком набитой столовой, конечно же, не было ни единого свободного места, и я замер, чтобы хоть как-то сориентироваться в пространстве. Мне нужно было наконец-таки отключить проклятый сотовый телефон, найти свободное место для обеда и не помешало бы еще и заглянуть в мои конспекты, которые я приготовил для сегодняшних семинаров. Столько всего нужно было успеть до начала первого занятия, что у меня даже мысли разбегались. Но самое главное – найти место за столом… свободное место для моего скромного обеда в новом университете.       Я огляделся по сторонам… и вдруг увидел его. Хотя нет, поправлюсь, все было не так. Намного правильней будет сказать: я огляделся по сторонам, увидел его и тут же забыл, что только что собирался сделать.       Увидев его, я забыл обо всем на свете.       Он сидел в гордом одиночестве в одном из самых далеких и неприметных уголков столовой, словно приклеившись к своему небольшому, но, наверняка, дорогому макбуку. На его голове были просто гигантские, совершенно ненормальных габаритов беспроводные наушники, и его глаза были напряженно прищурены – возможно, то, что прямо сейчас происходило на экране его макбука, было ужасно важно, намного важнее того, что происходило вокруг него в реальной жизни.       Будто бы притягиваемый магнитом и забыв о разрывающемся в кармане мобильном телефоне, о своем остывающем обеде и вообще обо всем на свете, я сделал несколько неуверенных шагов в его сторону. Мне хотелось получше разглядеть его, и через пару секунд мне это удалось – светлые выжженные перекисью водорода прямые короткостриженые волосы, светло-серые, будто бы прозрачные глаза, пирсинг в нижней губе и щеке с левой стороны, длинные пальцы и куча разноцветных браслетиков на худых запястьях. Стоп, последнее я где-то уже видел. Вот только забыл где.       Второй стул за его столом был свободен, и я совершенно неосознанно просто направился туда, протискиваясь через поток других студентов. Оказавшись рядом с его столом, я набрал в легкие воздух, очень много воздуха, и, прокашлявшись, как можно громче поинтересовался:       – Извини, здесь свободно?       Никакой реакции. С таким же успехом я мог бы говорить с воздухом, хотя это, скорее, я был для него воздухом, впрочем, как все остальные.       Возможно, во всем были виноваты эти гигантские наушники. Я решительно поставил поднос на свободное место на столе, не занятое его макбуком, и опустился на стул напротив него. Он игнорировал меня, и я мог просто так пялиться на него сколько душе угодно. Вот это удача.       Теперь я хорошо мог разглядеть его лицо – бледное, немного осунувшееся, с выступающими скулами и мешками под глазами. Он выглядел так, будто бы не спал и недоедал уже несколько недель. Но при этом… при этом он сидел передо мной со своими громадными наушниками и своим макбуком последней модели, стоимость которых вместе была, наверное, выше, чем моя месячная зарплата. Кроме того, на нем были дорогущие фирменные шмотки – мне сразу же бросились в глаза его фиолетовая толстовка SuperDry, джинсы Levi’s и серые громоздкие кроссовки Nike.       На одном из рукавов его толстовки было ярко-розовым цветом выведено привычное мотто лейбла на японском, и я, не удержавшись, произнес его вслух.       – Kyokudokansou shinasai, – сказал я. В конце концов, мы были на факультете японоведения.       Не то чтобы я сказал это, чтобы привлечь его внимание ко мне, скорее я сказал это совсем тихо, себе под нос, но стоило мне произнести эту фразу, как он снял наушники и его прозрачно-серые глаза встретились с моими.       – Чего? – недружелюбно переспросил он.       Его голос был тихий, немного хриплый и какой-то безэмоциональный. В общем и в целом, в его голосе не было ничего особенного, но ради этого голоса я был готов выпрыгнуть из окна.       – Kyokudokansou shinasai, – повторил я, улыбаясь как дурак.       Он слегка наклонил голову набок, по всей видимости, в знак непонимания.       – Блаблабла шинасай? Это что, китайский?       Я удивленно посмотрел на него.       – Японский это! Даже если ты на первом курсе и у тебя еще не было языковых курсов, такие вещи уж точно должен знать…       – С чего бы? – грубо перебил меня он, похоже, его воспитание оставляло желать лучшего. – Я вообще-то с факультета информатики.       Я внезапно понял, что совсем забыл, что в нашем здании, помимо факультета японологии, ютились еще факультет политологии и информатики. Вот это промах так промах. Кошмарно неловкая ситуация.       – Извини, – выдавил из себя я, – просто твоя толстовка…       – SuperDry – британский лейбл, – тут же снова перебил меня он. В его голосе, до этого совершенно равнодушном и безэмоциональном, послышалась насмешка.       – Я знаю, – даже немного резко отозвался я. Вообще-то, мало кому удавалось когда-либо вывести меня из себя, более того, это еще никогда не удавалось ни одному студенту, но у него были отличные шансы.       – Ага, класс, – все так же издевательски отреагировал он и ткнул указательным пальцем на мою тарелку, – кстати, твой шницель остывает. Холодный он просто гадость.       Мне вдруг захотелось запустить тарелкой со своим холодным шницелем в лицо этому невоспитанному парню, но тут я вспомнил, что был профессором, а он всего лишь студентом. Даже если никто и никогда не принимал меня за профессора с первого взгляда.       Да, я выглядел намного моложе своих лет, и это (как и тяга к людям одного со мной пола) порождало в моей жизни просто несчетную массу проблем.       – Приятного аппетита, – сказал я самому себе и, отрезав от шницеля небольшой кусок, запустил его в рот.       Он был абсолютно прав. Гадость.       Чтобы хоть как-то смыть неприятное ощущение холодного панированного мяса не самого лучшего качества со своего языка, я сделал большой глоток кофе и, только потом подняв глаза на него, увидел его взгляд.       Он смотрел на меня так, будто был готов съесть меня прямо на месте. Зрачки его светло-серых глаз были расширены и блестели. И в них был голод. Я сглотнул:       – Э-э… прости…       – Олли!! Чем ты тут опять занимаешься?!       Снова этот сладкий, певучий голос. За его спиной стояла кассирша, та самая молоденькая девушка с кучей браслетиков на запястьях. Ах да, теперь я наконец-таки вспомнил – точно таких же браслетиков, как у него на руках.       Кассирша теребила его за ухо, а он из-за всех сил пытался отпихнуть ее от себя. Они были как брат и сестра. Или как парочка, давно живущая вместе.       – Аутч! Прекрати сейчас же! Мое ухо!! А-а! – недовольно взвыл он. – Не видишь, я тут разговариваю… с этим… э-э-э… первокурсником…       – Первокурсником?! – глаза кассирши забавно расширились и, отпустив его ухо, она легонько шлепнула его голове. – Это же герр Шульц, наш новый профессор, тупица Олли!       – Ага, так вот оно что, – его прозрачно-серые глаза совершенно неожиданно поменяли цвет на болотно-зеленый, и в них зажглись, как мне показалось, дьявольские огоньки, – прошу прощения, герр Профессор.       – Даниэль Шульц, – несмотря на то, что это было глупо и его чертов макбук был у меня на пути, я все же протянул руку для рукопожатия, – с сегодняшнего дня профессор факультета японоведения. “Dozou yoroushiku” .       Он более чем полминуты смотрел на мою вытянутую руку, прежде чем его ладонь наконец-таки коснулась моей. Его пальцы были приятно-прохладные на ощупь.       – Оливер Штольцер, – на его лице внезапно возникло какое-то подобие ухмылки. Он определенно кривлялся, и это доставляло ему удовольствие, – “кочира-а-а косоу”.       Этот подлец все же владел японским. Я знал! Навязчивое желание врезать этому проклятому парню раздирало меня изнутри и одновременно с ним еще куча других не совсем пристойных желаний. Этот Оливер Штольцер с его SuperDry-толстовкой, макбуком и голодом в глазах был абсолютно и совершенно в моем вкусе. Я бы даже сказал, что был готов съесть его вместо моего остывшего шницеля на обед, но мне следовало держать себя в руках.       – Как насчет того, чтобы представить меня, а, Олли-вредина?!       Я перевел взгляд на кассиршу – она просто подпрыгивала на месте от раздражения.       – Ах, да, – будто неожиданно вспомнив о ее существовании, нехотя отозвался Оливер, – это Лора. У этой неудачницы не хватило мозгов, чтобы поступить в наш университет, и теперь она работает тут на кассе в столовой на полставки… А-а-а, черт, больно же!! Аутч! Ау! За что?!       В глазах кассирши Лоры пылала самая настоящая ярость. Она, правда, не на шутку разозлилась и, казалось бы, собиралась окончательно оторвать ухо несчастному Оливеру, и атаковала его до тех пор, пока он не вжался в стену, закрыв голову руками.       – Ах, герр Шульц, не обращайте на него внимание! – наконец прервав свою отчаянную атаку, пробормотала запыхавшаяся Лора. – Мой парень последний идиот.       – Герр Шульц, не верьте ей, я не ее парень, – тут же парировал из своего укрытия Оливер, и ярость Лоры перешла на совершенно новый уровень:       – Ты… ты… ты просто скотина, Олли!!!       – А ты просто моя соседка по квартире, но уж точно не моя девушка! Подлая обманщица! Тебе не стыдно перед герром Профессором?!       – Закрой рот, чертов фрик!       Я вздохнул, переведя взгляд на часы на моем запястье. Без пятнадцати четыре.       Вообще-то мне следовало поторопиться, ведь мой первый семинар начинался уже через полчаса, но я не мог оторвать глаз от этих двоих.       В каком-то смысле я даже чувствовал облегчение. Симпатичная кассирша была девушкой этого парня, от которого у меня с первого же взгляда начиналось легкое помешательство, они были вместе, «парочка», любовь навеки веков и все к этому прилагающееся. Мне ничего не светило.       Я мог забыть об этом сероглазом блондинистом искушении, и, что уж тут скрывать, я был несказанно рад этому.       История не должна была повториться…       – Герр Шульц! Герр Шульц! – певучий голос Лоры вырвал меня из круговорота моих мыслей, и я, вздрогнув, поднял голову. – Было приятно с вами познакомиться! Мне, к сожалению, пора…       Но не успел я даже открыть рот, как Оливер, выглядевший после ссоры со своей особенно боевой девушкой немного побитым, тут же раздраженно вмешался в разговор:       – Как это «пора»?! Эй, ты еще полчаса назад обещала мне шницель! Где он?! Я со вчерашнего вечера ничего не ел! Думаешь, я тут просто так уже час как сижу?!       На лице Лоры тут же появилось ехидное, просто ужасно ехидное выражение, и я сразу же понял: эти двое друг друга стоили. Милашка-кассирша была не менее зубастой, чем ее парень.       – Какой шницель? О чем ты, Олли?! – язвительно пропела она. – У меня есть для тебя хороший совет. Прекрати тратить деньги на свои дорогущие прибамбасы и начни наконец-таки покупать себе ЕДУ! Бай-бай!       Злорадно ухмыльнувшись и потрепав ошеломленного Оливера по щеке, Лора развернулась и устремилась к кассе, за которой все это время сидела ее грузная, не слишком опрятно выглядевшая коллега, уже махавшая ей рукой.       После исчезновения шумной Лоры за нашим столиком на несколько секунд воцарилась гробовая тишина – я все еще переваривал все произошедшее, а Оливер выглядел обессилевшим и даже в какой-то степени приунывшим.       – Профессор Шульц… – немного жалобным голосом начал он, и я решительно прервал его:       – Даниэль. Ты можешь называть меня Даниэль, хорошо? Не люблю все эти титулы и прочую ерунду… и да, если хочешь, вот мой шницель и кофе. Мне все равно нужно на семинар.       Я неуклюже поднялся из-за стола. Несмотря на то, что мне, наверно, больше всего на свете хотелось увидеть серо-зеленые глаза Оливера, наполненные безграничным счастьем, я развернулся и, не удостоив его хотя бы одним-единственным взглядом, быстро направился к выходу из столовой.       Телефон в заднем кармане моих безукоризненно выглаженных брюк больше не разрывался и подозрительно молчал, но я не верил, что мое прошлое просто так решило оставить меня в покое. Скорее, батарея моего не слишком нового смартфона не выдержала этого неистового напора и разрядилась.       Мне было тридцать пять лет, за моими плечами три года опыта преподавания в университете, и я больше не верил в чудеса.       Я знал, что история повторится. И доказательством этому был Оливер Штольцер, парень, будто бы вышедший из моих эротических кошмаров со своими брендовыми шмотками, волосами, выжженными перекисью водорода, и голодом в глазах. Оливер Штольцер, готовый умереть за кусок дешевого шницеля из студенческой столовой.       Господи, если бы только я мог, я бы тут же развернулся и убежал отсюда. Я бежал бы без передышки несколько дней и ночей, пока не оказался бы где-нибудь на польской границе, но это был мой первый день на новой работе, что означало – я был связан по рукам и ногам.       Оставалось только надеяться на то, что мы больше не встретимся, что случайность так, как она свела нас сегодня за крохотным столиком в набитой столовой, будет разводить нас в коридорах нашего факультета. Каждый день.       Это была моя единственная надежда, и я схватился за нее, как за спасительную соломинку. Но в то же время, открывая дверь в аудиторию, в которой должен был проходить мой первый семинар, я уже отлично знал, кто мне будет сниться. Этой и, наверное, следующей и последующей ночью.       Я уже заранее ненавидел этого парня. Оливер Штольцер, гори в аду, говорил про себя я, открывая дверь, ведущую к моему первому семинару.       Пропади ты пропадом, Оливер Штольцер.