Внеорбитные

Когда-то люди называли мечтами стремление к познанию действительности мира.

      — Не надоело?       Нагито отрывается от разглядывания массивной оранжево-алой планеты, которая иногда отдаёт каким-то болезненным жёлтым оттенком. Чернота вокруг рассеивается, когда он оборачивается назад и щурится с ослепительного света капсулы. Хаджиме так же прячет взгляд, чтобы с непривычки не сжечь зрение.       Обычно они сидят на станции в полнейшей темноте. Лишь звёзды, сжигающий свет солнца и красивые планеты. Теперь… теперь, когда их миссия становится сложнее, они не могут позволить себе роскошь в разглядывании потрясающей вселенной.       — Нет. Тут… непривычно. И тихо.       — В космосе нет звуков, — отстранённо напоминает Хаджиме.       — И всё же они поют.       Хаджиме иронично улыбается, пока по предплечью скользят искристые мурашки.       — Эти жуткие звуки приравниваются к пению?       Им доводилось слушать переведённые волны в звук. И вот он напоминал среднее между жутким гудением и апокалипсисом. То есть именно той мелодией, которую он слышал ранее, посетив Землю. Несмотря на своё якобы инопланетное происхождение, которое земляне ни разу не встречали, Хаджиме жил среди людей, адаптировался к их условиям в рамках эксперимента. И застал достаточно кровавый геноцид — так вроде называется истребление человечества? — после которого пришлось исчезнуть с планеты и вернуться в родное место.       — Мы столько лет существуем здесь, а ты всё ещё боишься этого, — Нагито отворачивается и с прежним восторгом разглядывает Марс. — Солнечная система слишком нетипичная.       — Ты так говорил и про Андромеду.       — Там потрясающе, но не так, как здесь.       Хаджиме улыбается и метает взгляд в сторону голограммы. В ней шевелится город: чистый, неразрушенный, живой. И умиротворение ощущается приятным спокойствием в душе.       — Млечный Путь сам по себе восхитительный хотя бы по той причине, что здесь на единственной планете зародилась жизнь.       — Но люди до сих пор считают эту удачу заслугой эволюции.       Хаджиме задумчиво кивает, в последний раз окидывает туманным взглядом шумный город и скрывает дисплей.       — Пусть считают. Их цивилизация не готова к тому факту, что они всего лишь эксперимент.       Забавно, что они, вся их жизнь, массивные планеты, крутящиеся в бесконечном чёрном пространстве, звёзды, даже чёртово солнце — всё это чья-то прихоть, что-то вроде проекта, чтобы наблюдать сверху за ними.       Чтобы понять, как работает игрушка, если надавить на нужные кнопки, чтобы из чистого любопытства избрать человека и медленно уничтожать его жизнь. Или погрузить целую страну в хаос. Или быть покровителем и защитником. Или исчезнуть, оставить их на многие столетия — это временное исчисление, которого нет нигде во вселенной, безумно интересный феномен — а потом вернуться и удивиться тому, как мир всё ещё функционирует без стороннего вмешательства.       Хаджиме с Нагито получили Млечный Путь после того, как создателю наскучил его эксперимент. А их избрали одними из лучших стражей в галактиках и разрешили наблюдать и по мелочи влезать, но не уничтожать и не допускать ситуаций, ставящих под угрозу существование человечества.       — Мы здесь висим уже… сколько это на земном?       Нагито забавно жмёт плечами и открывает два экрана. На одном сверкает кровавое небо, затянутое чёрными пожарами и всполохами ядовитой радиации, обрушенные здания, вымершие города, восковые лица на трупах, которых доедают облезшие крысы.       И лишь часть выживших всё ещё борятся с заразой в лице Джунко Эношимы — существа, что прогремело на всю Землю и на ближайшие галактики, которым в один момент стала интересна судьба Солнечной системы.       А на другой голограмме мирное время. Белые лёгкие облака, ленивое течение людей, шум транспорта. Это жизнь.       Это альтернативная вселенная, которую Хаджиме долго создавал и разделял. Люди называют подобное квантовым бессмертием.       — Мы можем стереть её? — Нагито указывает на уродливую картину одной и той же планеты с различным сценарием.       Хаджиме долго размышляет над обычным вопросом, который приводит его к непривычной диллеме. Если не уничтожить первый ужасный вариант, он вскоре столкнётся с мирной вселенной. И их смешение приведёт к полному разрушению эксперимента. А похерить многомиллионный труд из-за халатности будет настоящим позором для них.       Но… Ему так любопытно лично увидеть, как эти две вселенные начнут просачиваться друг в друга, как примутся пожирать, как Землю начнёт глючить — люди, первое время посмеявшись, назовут странные события матрицей — как их жизнь разорвётся от противоречивых воспоминаний, как они будут просто погибать и валиться гнилыми трупами.       — Ты же знаешь, что нам нельзя рушить эксперимент. — Нагито с сожалением отталкивает голограммы, отправляя их в медленный полёт по капсуле.       — Но мы можем единственные во всей вселенной увидеть, как сталкиваются два варианта мира.       Нагито хмурится и отрицательно качает головой.       — Мне их жаль. Солнечная система исчезнет, а Млечный Путь превратится в мёртвое пятно.       — Всё равно это обычная, — Хаджиме подзывает к себе потухшие экраны, — голограмма.       Нагито вздыхает, не желая спорить, и вновь с печалью вглядывается в Марс. Его размеры, конечно, не такие, как у Земли, однако кажутся потрясающими. Эта планета в принципе необычная. Мёртвая и безжизненная. А люди ужасно хотят посетить её. Хотят узнать, что их окружает.       Хотят понять устройство мира, не подозревая, что их пузырь ограничивается только тем, что им дозволено видеть. Периодически случаются сбои и скачки, но они быстро заминаются, чем вводят исследователей в заблуждение.       Нагито однажды хотел дать им подсказку и поднять самый загадочный город на свете на поверхность. Помимо землян, в глубине неисследованного океана процветает великолепная затонувшая Атлантида. И жителям оттуда доступны некоторые знания из вселенной. Например, то, что они порождение эксперимента, ничуть их не расстраивает.       Правда, Нагито каждый раз удивляется, когда думает над близкой теорией о квантовом бессмертии людей. Учёные приблизились к одной разгадке, однако они всё ещё не знают, что существует за чертой биологической смерти.       А там не их религиозные теории и не пустота, над которой размышляют люди после тяжёлого бессмысленного дня. Там не то, чего они так боятся.       — Даже если Млечный Путь рухнет, произойдёт обычное отключение от системы. Они не умрут. Всех научат жить в ином мире.       — А ты бы смог? — Нагито смотрит прямо в растерянные золотые глаза, не мигающие и уставшие. — Смог бы жить дальше, зная, что когда-то ты был частью чьей-то прихоти. Когда-то ты был носителем мозга, что не мог осознать масштабов вселенной. Который смотрел в небо и думал, почему он вообще здесь. Почему живёт. И в принципе почему не может понять, что ему делать дальше.       Хаджиме соглашается кивком и улыбается.       — Я бы больше расстроился, если бы узнал, что потратил десятки лет на обучение и получение дипломов, которые в нашей вселенной не котируются в принципе. Просто столько лет короткой жизни впустую.       Нагито хохочет и треплет себя по волосам.       — Они придумали математику и сами же от неё страдают.       — Это меня и пугает. Представь, если все эти восемь миллиардов придут в наш мир и установят по привычке собственные правила?       Улыбка Нагито угасает, а сам он опускает плечи. Тяжесть и горечь на языке вынуждают сглотнуть.       — Ты никогда бы не хотел прожить их жизнь? — невзначай интересуется он и щёлкает пальцами.       Теперь перед ними кольца Сатурна. От их вида сердце бьётся в невозможно сильных эмоциях восторга и иррационального счастья. Создатель Солнечной системы поистине творческий человек. Или эстетичный, как сказали бы на Земле. Эта планета кажется одинокой, гордой и неприступной. Но по-прежнему экстраординарной и захватывающей дух.       Словно Нагито, будучи обычным человеком, подбирается к разгадке собственного мира — маленькой вселенной — и смотрит из иллюминатора ракеты на гиганта, чей вид поражает до ледяной лавы в венах.       — Хотел бы, — просто отвечает Хаджиме и замолкает; в его вечно спокойном взгляде светится лучезарное восхищение от планеты с внеземными кольцами.

***

      — Мне такой странный сон снился, — Нагито спокойно смотрит в ночное небо.       Здесь, на острове, далеко от цивилизации и направленного вверх городского света, звёзды удивительно яркие, а космос словно переливается фиолетовыми холодными оттенками.       Хаджиме рядом зарывается носом ему в шею и часто дышит.       — Какой?       — Будто мы… — Нагито прерывается, не зная, как сформулировать мысль. — Будто мы не люди.       — Инопланетяне? — усмехается Хаджиме, чувствуя ответную улыбку. — Зелёные?       — Серобуромалиновые.       — Не повезло.       — И будто мы наблюдаем за Землёй издалека. Что-то вроде эксперимента над человечеством. И тайны вселенной нам открыты. И вообще… Не знаю. У меня слов не хватает. Но я чётко помню, как мы смотрели на Сатурн. И это было чересчур реально, — Нагито вновь задирает голову вверх и вздрагивает с лёгкого поглаживания поясницы.       Что-то горячее разливается от обычного действия. Он помнит во сне, помимо волшебной вселенной, биохимическую — так бы сказали люди? — реакцию тела. Помнит острый пожар, окситоцин и всплеск эндорфинов. Помнит, как эта смесь, подобно человеческим наркотикам, вливается в его чёрные вены. Помнит и сейчас, вздыхая чуть громче.       — Похоже, ты много об этом думаешь?       — Я думал о нас, — признаётся Нагито, краснея. Предыдущая ночь всё ещё напоминает о себе непривычным жжением ключиц и шеи. — И мне приснилось всё это.       — Мозг не может придумать то, что никогда не видел. Но мне нравятся твои теории о происходящем. Может, однажды мы и вправду проснёмся в другом мире?       — Нам бы с острова выбраться, — уныло шепчет Нагито и опускает взгляд в бассейн. В нём тоже отражаются звёзды. — Но эти планеты были потрясающими. И я словно чувствовал власть. А ещё помню Андромеду.       — Эта Туманность в принципе красивая. И называется необычно. Надеюсь, когда-нибудь мы узнаем больше, — Хаджиме тревожно хмурится, вжимаясь в него сильнее.       Ощущение нереальности возрастает с каждой секундой. Будто он не принадлежит этому миру. И сейчас Нагито подталкивает к подобным мыслям всё сильнее.       — Я боюсь, что мы не доживём до того момента, когда человечество хотя бы немного приблизится к разгадке.       — Я надеюсь, что мы всё же узнаем чуть больше.       Нагито согласно кивает и прикрывает глаза. Под глазами вспыхивают сверхновые, сверхмассивные чёрные дыры, светящиеся оранжево-опасным огнём, за которыми прячется зеркало их вселенной. Видит кольца Сатурна и волшебную Андромеду. Видит что-то чужое, знакомое и такое близкое, родное.       И грудная клетка наконец не разрывается от напряжения и беспокойства. Страх смерти испаряется, заменяясь на непривычное умиротворение.       Хаджиме успокаивающе гладит его по ладони. И в полудрёме наблюдает за взрывами звёзд, за спиральной галактикой, за скоплением астероидов.       Ему кажется, что он дома. Там, где ему и положено быть.       Где им положено быть вместе.