Умирая у тебя на руках

      У Чифую умирает мама, а такое ощущение будто он сам. Тихо, медленно так разваливается на осколки, гниёт, погибает изнутри, тускнеет. Иногда кажется, что осыпается, что за ним стелется след его жизни, уродливо размазанный по полу. Там, где он ступил — след от кровавой подошвы, там, где его руки касались чужой кожи — отпечаток смерти.       Одноклассники смотрят на Чифую Мацуно так, будто над его головой загорается отсчёт до его собственной смерти как в том аниме. Или неоновая вывеска: «Смотри, этот тот самый мальчик, чья мама на последней стадии рака лёгких». Пускай в жопу себе засунут и вывеску и рак этот ёбаный.       На самом деле ходить в школу — последнее, что хочет Чифую, последнее, на что силы у него остались. Он не может находиться дома, не может видеть умирающую маму, но вместе с тем не может покинуть её, сердце болезненно сжимается каждый раз от беспокойства. Вот Чифую и мечется, не знает, что с собой поделать и воет от непонятных разгрызающих его изнутри чувств и боли.       Хочет просто сдохнуть.       За окном цветущая сакура, романтика в воздухе и сосущиеся на лавочках парочки. За окном жизнь в самом её расцвете, первая любовь и радость, такая сладкая на вкус, что аж зубы сводит. Не за окном, в квартире Чифую, смерть. Едкая, тягучая, тяжёлая. Она парит в коридоре едким дымом, в спальне матери, на кухне, в комнате самого Чифую. Горчит на кончике языка, не даёт вдохнуть полной грудью, оставаясь неимоверной тяжестью в душе. Каждую ночь придавливает Чифую к кровати, мешает ему спать, роясь ульем тёмных мыслей в голове, жужжа, не переставая копошиться. Как это обычно бывает: наступает ночь, город засыпает — просыпаются все самые худшие мысли. Чифую каждую ночь лежит под одеялом, то скидывая его с себя, то вновь замерзая, и укутываясь по самый нос. Ворочается, ворочается, не может заснуть и всё думает. Думает только о плохом, и мысли его, кажется, весят каждая по тонне. Он почти не спит, от силы может часа два-три, а потом соскакивает с кровати до первых лучей солнца и выходит на балкон в одной толстовке, чтобы просидеть там до рассвета. Когда солнце наконец мажет его щёки своими лучами, Чифую чувствует, что пальцы его раскраснелись и онемели от холода, а губы уже синие. Однако повторяет этот ритуал каждое предрассветное утро, потому что только тогда он ни о чём не думает. Пустота. В голове одна пустота.       После балкона Чифую возвращается к своей обычной жизни, возвращается к реальности и тёмному рою мыслей. Идёт на кухню готовить завтрак себе и отдельно для матери, потому что у неё особая диета. Там окончательно согревается с кружкой чая в ладонях, пока по полу стелется холодок смерти. Старуха с косой уже как полгода тусуется в их квартире, нетерпеливо позвякивая своей железякой и старыми костями. Ждёт, сука.       К семи часам Чифую уже пора выходить, чтобы успеть добраться до школы. Этого момента он обычно ждёт либо с нетерпением, либо со смертельной усталостью, душащей его в этой квартире и не желающей отпускать. Тут пятьдесят на пятьдесят как получится.       Шаркает в комнату матери, тихо отворяя дверь в её спальню. Пару секунд смотрит на неё, такую мирную и спокойную сейчас, такую пока что беззаботную. Правда даже во сне она иногда хмурится, постанывает от боли, беспокойно ворочается. И это сильнее врезается в грудь Чифую острыми осколками боли, пуская его кровь, чувства, но никогда не слёзы. Чифую не плачет, он же, чёрт возьми, парень в конце концов, никак не плакса. В такие дни, когда даже во сне женщину преследует боль, Чифую очень не хочет уходить из дома. Хочется остаться и долго лежать в её постели, обнимаясь и смотря какую-то тупую романтическую комедию по телевизору, совсем как в детстве, когда Чифую болел и в школу можно было не ходить. Можно было только лежать с мамой и заниматься всякой ерундой, ни о чём не беспокоясь.       — Мама, проснись, — тихонько трясёт за плечо, а голос тихий-тихий, оттого, что будить её не хочется вовсе. Пускай спит, наслаждается безболезненным сном, фантастическими мечтами, царством Морфея. Чем угодно пускай наслаждается, лишь бы не угасала на глазах Чифую, лишь бы не мучилась так болезненно и нещадно. Однако сегодня даже во сне боль настигла её, и Чифую опять не хочет никуда уходить. Дома хочется остаться и умереть.       — Доброе утро, Чифую, — Мацуно-старшая ворочится, раскрывает глаза и зевает, просыпаясь даже от этого тихого шёпота. Мажет Чифую в щёку своими сухими бледными губами, улыбается, а ему только больнее от этой улыбки.       — Пора завтракать, мам.       — Не хочу, давай поваляемся ещё немного в постеле, — она тянет его на себя своими тонкими усхудавшими болезненно-бледными руками, которые, кажется, могут переломиться даже от лёгкого удара. Они как крылья бабочки — тронь, и вся пыльца останется на твоих руках, а крылья треснут, станут непригодными. Совершенно бесполезными.       — Мне в школу надо, — не очень убедительно отнекивается Чифую, чувствуя, что даже самому противно слышать этот крайне неубедительный пиздёшь чистой воды. Кого он обманывает: себя, маму, весь мир этот грёбаный?       — Всего пять минут, никуда твоя школа не денется. Когда ты успел стать таким хмурым, Чифую? — мама смеётся, а он окончательно сдаётся, залазит под одеяло, пока Мацуно-старшая притягивает его в свои холодные объятия, утыкаясь носом в макушку Чифую и шумно вдыхает. Вдох сиплый, скомканный, переходящий в хриплый кашель. — От тебя всегда пахнет морем, ты знаешь? — Нет, такого Чифую не знает. Он вообще уже ничего не знает, имя своё, кажется, иногда забывает, когда сидит на уроках таких долгих и скучных, думая о том, что его мама умирает где-то в их квартире совершенно одна. Но сейчас он прижимается к ней ещё ближе, к её исхудалой груди, на которой прощупываются рёбра. Прижимается и затихает. Внимательно слушает. Слушает, как бьётся сердце так тихо, едва слышно, но всё-таки бьётся. Слушает как лёгкие с трудом наполняются воздухом, потом хрипло выпускают его. Как кровь бежит по артериям и венам, передавая всем органам, шепча Чифую на ухо тайные послания, сигналы бедствия. Он их принимает, внимательно считывает и вместе с этим умирает сам внутри, медленно разлагаясь как труп, гния. Вот только его тайные послания прочесть никто не может, никто не слышит крика о помощи, сигнала затонувшего корабля. Чифую идёт на дно, задыхается посреди Атлантики как Титаник, а ведь весь мир возглалан на него такие надежды. Весь мир думал, что Чифую непотопляемый, что Чифую надёжный и самый лучший человек в мире, который всегда поддержит и поймёт. Вот бы кто-нибудь понял его, вот бы кто-нибудь поддержал, потому что ноги слабеют, отнимаются и он, кажется, уже не может ходить. Падать только может в самую бездну, на дно Атлантического океана, задыхаться под слоем воды и выпускать последние пузырьки надежды.       — Мам, я не хочу идти в школу, — сообщает доверительно тихо, прикрыв глаза и наслаждаясь родными невесомыми объятиями. Чувствуя как одеяло и тепло обволакивают его, и Чифую медленно погружается в сон, пока беспокойство отходит в сторону на перекур, освободив его от крепкой хватки на горле. Солнце подглядывает сквозь неплотно прикрытые шторы, ласкает своим теплом, а мама улыбается, ещё крепче обнимая его. Пеке Джей запрыгивает на постель, устроившись между ними и муркая.       — А что ты хочешь? — целует в висок, поправляя одеяло на плечах. Их ноги путаются между собой, а чужое затруднённое дыхание греет Чифую щёку. Чего он хочет? Хочет чтобы мама была здорова, умереть хочет. Иногда хочет рыдать и биться в истерике, но никогда этого не делает. Но чаще всего в последнее время хочется набить ебало тому, кто виноват во всём этом. Сломать нахуй раку нос, выбить зубы, попрыгать на рёбрах. Избить с особой жестокостью и садизмом. Но он не может набить ебало болезни и поэтому его гнев перекидывается на кого-то более реального. На врачей. За то, что они не смогли определить болезнь раньше, за то, что слишком плохо лечат и ничего не помогает. За то, что смотрят на него так жалостливо и печально, как на котёнка в коробке под дождём. В душе он понимает, что злиться на них несправедливо и бессмысленно, они ни в чём не виноваты. И тогда его злость накидывается на маму. За то, что терпела, не обратилась к врачам раньше, за то, что никак не уходила с этого вредного производства, губившего её здоровье. За то, что молчала и, наоборот, за то, что говорила, что всё хорошо, что это так, пустяки. Но даже так, Чифую не может злиться на собственную мать. Он начинает злиться на себя самого. За то, что дурак такой слепой и не замечал этого раньше, за то, что не проявил настойчивость и не затащил маму в больницу при первой же тревоге. Позволил всему этому случится, виноват в этом. И от этого чувства опять выть хочется, хочется сигануть с моста в реку, бросится под машину, сделать лишний шаг на крыше высотки. Биться головой о стену, раздирать кожу, задыхаться в слезах и истерике. Однако Чифую просто молчит. Молчит, думает и умирает внутри вместе с тем, как умирает его мама, разъедаемая болезнью. Чего он хочет? На самом деле немногого. Лишь того, чтобы этот кошмар закончился. Но он вновь молчит.       — Ничего. Я пошутил, — Чифую выбирается из объятий матери, поднимается с постели тяжело, отрываясь от чего-то родного, нужного. Пеке Джей недовольно мяукает, соскакивая с кровати и убегая на кухню. Беспокойство возвращается с перекура, вновь сжимая его горло до побелевших пальцев. Ему не надо, чтобы мама волновалась, чтобы думала, что своим существованием причиняет ему боль, муку, тревогу. Поэтому Чифую улыбается, целует маму в щёку, нежно сжав её ладонь в своей. — Я в школу, не забудь позавтракать, — и уходит, подхватив школьную сумку с пола и быстро зашагнув в пыльные кеды, потому что уже опаздывает, потому что каждая минута здесь, всё больше заставляет его думать, что неплохо было бы провести так всю жизнь лёжа в постели с матерью. И с каждым шагом, с которым он отдаляется от дома, ниточка его сердца натягивается, напрягается до тех пор, пока не порвётся, пока его сердце окончательно не разобьётся, но он молчит.       А что, собственно, ему говорить?

* * *

      Про Чифую вообще в школе много чего говорят и думают. Он же, мать вашу, один такой школьник во всем мире, у кого мама болеет раком лёгких последней стадии. Хотя у него давно, сложилось такое впечатление, что он всё-таки такой один. Совсем один. И нет никакой ассоциации несчастных школьников, у которых родители болеют раком. Совсем нет или Чифую просто не слышал о ней, хотя склоняется всё же к первому варианту.       На Чифую многие смотрят как на чумного — может думают, что рак лёгких заразный? Если ни как на чумного, то смотрят так, будто это у него рак последней стадии. С жалостью и сожалениями. Будто Чифую Мацуно учится с ними последние дни и вот-вот покинет их бренный мир. А вообще Чифую в последнее время не нравятся никакие взгляды в его сторону. И все эти сплетни. Девчонки шепчутся между собой в коридоре, кидая на него выразительные взгляды, но стоит пройти мимо, как замолкают, прячут глаза свои бесстыжие, рты поганые закрывают. Ладно хоть учителя на него так не смотрят, не обсуждают между собой в сплетнях Чифую и его маму. Только их классрук иногда тяжело вздыхает и спрашивает, всё ли в порядке у Чифую дома. Каждый раз Чифую хочется ответить, что всё заебись, и нахуй бы они шли с такими вопросами, но мама бы огорчилась, если бы ей позвонили со школы с просьбой посетить директора. Поэтому Чифую только молчит и кивает, мол всё нормально, потому что если рот он всё-таки раскроет, то маму вызовут в школу со стопроцентной вероятностью.       Однако сегодня что-то не так. Чифую чувствует это, стоит ему только запыхавшемуся забежать в ворота школы, чтобы обнаружить, что до звонка ещё десять минут и зря он так бежал.       В школе всё также ходят шепотки, перебегают сплетни из компании в компанию, рты льют яд и ложь в чужие уши. Однако теперь на Чифую никто не смотрит. Пока он идёт по коридору, никто глаза свои не прячет, никто вообще на него внимания почти не обращает. Это странно, но от этого легче. Он идёт по коридору, а в уши его тоже льются сплетни обрывочными фразами:       «Какой ужас! Он, наверно, бешеный...»       «Вы уже видели его волосы? А татуировку?!»       «... На самом деле, я думаю, что он симпатичный, и эти сплетни про исправительную школу ложь»       «А один мальчик из другой школы мне рассказал, что он кого-то убил...»       «Охуеть, — думает Чифую, уже даже не пытаясь прислушиваться к тому, что там говорят. — Охуеть, кто там кого грохнул?»       Чифую даже на минуту забывает, что его мама умирает где-то в их квартире от рака, настолько сплетни закрутили его в своём лживо-преукрашенном водовороте. Думает, что про исправительную школу и убийство всё же наврали — фигня это всё, какая нормальная школа стала бы принимать обратно ученика с явными преступными склонностями? Потом думает, что вообще всё это херня и не о том он размышляет.       — Ты будешь заходить или продолжишь стоять? — интересуется кто-то за спиной Чифую, и тот вздрагивает, понимая, что застыл прямо в дверях класса. Быстро зашагивает внутрь и отходит в сторону, оглядываясь, потому что голос явно был незнакомым.       «А может и не наврали, — всё-таки думает Чифую про себя, смотря как незнакомый парень выглядит вызывающе не по уставу школы, а татуировка проглядывает через рубашку так, что взгляд Чифую сразу же приковывается к ней. — Может и вправду грохнул кого-то. Вон как смотрит, будто глазами жрёт. Может и меня уже грохнуть хочет, за то, что помешал пройти»       Парень-который-наверно-бешеный улыбается Чифую, слегка склонив голову и серёжка его звякает, будто подтверждая все мысли, будто говоря: «Да, лопату уже готовит, чтоб труп твой закапывать». Глаза Чифую на это выражают только бесконечный пиздец, как, впрочем, и его мысли. Типо, походу Чифую пиздец, не шуточный, а в прямом смысле. Типа вообще пиздец. Типа, кажется, Чифую даже не против. Типа так уж и быть, он разрешает весь пиздец, который будет творить этот парень. Может Чифую от этого легче станет, может нет, но хуже уж точно не будет.       — Что? — спрашивает парень, всё ещё оставаясь безымянным. Может так даже лучше, что безымянный, потому что Чифую опять имя своё забыл и на этот раз даже не из-за рака и мамы.       — Татуировка настоящая? — спрашивает с сомнением. А вдруг это он так красуется и специально вырядился, чтоб произвести впечатление на всё население школы. А вообще это совершенно не тот вопрос, который следует задавать первым делом, встретившись со своим ровесником, который предположительно убил кого-то и только что вышел из исправителной школы. Совсем не тот.       — Ну да, — оттягивает ворот рубашки, и тигр с раскрытой пастью смотрит на Чифую своими чернильными глазами с чужой шеи. Всё-таки, наверно, сожрать хочет. — Это ещё не всё, — Чифую знает, что не всё, потому что видит, как часть тигра скрывается под рубашкой, а парень перед ним видимо собирается раздеться перед всем классом и показать тигра полностью, потому что тянется к пуговицам рубашки. Хорошо ещё хоть своей, а не чужой.       — Не надо, — настоятельно просит Чифую и хватает парня за руку, чтоб тот всё-таки не раздевался в начале учебного дня в школе, а то итак весь класс смотрит, глаза выпучив. Раздеваться может дома у себя, но тут, пожалуй, не надо. — Я верю, что настоящая.       — Я Казутора, — уже не безымянный одноклассник протягивает Чифую руку, вновь улыбнувшись. Для человека, только что вышедшего из исправительной школы он подозрительно часто улыбается. Может у него всё-таки там окончательно кукуха поехала? В любом случае, Чифую внимательно смотрит на руку Казуторы — не поблёскивают ли там капли крови? Вроде нет, руки видимо утром хорошо с мылом вымыл.       — Чифую Мацуно, — жмёт всё-таки руку Казуторы и не совсем понимает, что сейчас происходит. Может он сейчас скрепляет какой-то шибко невыгодный для себя договор по продаже собственной души с самим дьяволом, может с одноклассником знакомится, а может жертвой скорого убийства становится. Хрен пойми, если честно.       — Можно я буду называть тебя Чифую? — просит так с надеждой, как собака, выпрашивающая угощение. Чифую вообще-то всё равно, а Казуторе походу не очень. Даже фамилию свою не назвал, чтоб Чифую не думал звать его как-то по другому, кроме имени.       — Называй как хочешь, — Чифую пожимает плечами и ставит школьную сумку на свою парту. Что там первое сегодня: математика, английский или история? Судя по учебникам одноклассников всё-таки английский.       Чифую садится, кинув взгляд на часы и отметив, что до звонка есть ещё пару минут. Чифую скучно, Чифую сидит в конце класса у стены и в окошко пялить не получается. Поэтому Чифую пялит на Казутору, сидящего перед ним, впрочем, этим занимается весь класс — смотрят внимательно, с какой-то боязнью и осторожностью. Может думают, что бешенство заразно. Может опасаются, что тот зашибёт кого-то прямо во время урока. Чифую, кстати, должен опасаться больше всего — вдруг Казутора ему локтём двинет. Но ему без разницы — сломанный нос был бы самой незначительной проблемой в жизни Чифую.       Так проходит весь учебный день: Казутора во время уроков всё серёжкой своей блядской звенит и по сторонам оглядывается, ёрзая на стуле. Класс весь искоса за ним наблюдает во время уроков. Искоса, потому что учителя начинают ругаться, что ученики отвлекаются, если пялить на Казутору в открытую. На переменах к нему начинают тихонько подползать первые любопытные. Спрашивают что-то робко, интересуются откуда Казутора, но пока про исправительную школу не узнают — боятся. Вроде Казутора на вопросы не огрызается, одноклассников от нервов не убивает, так что на второй перемене его облепляет весь класс, как мухи на мёд. Чифую, который сидит сзади, и которого совершенно не интересует, есть ли у Казуторы друзья, очень недоволен тем, что это столпотворение вышло за пределы парты Казуторы, и перешло в пределы парты Чифую. Особо наглые и настойчивые пытаются его спихнуть с места, чтоб усесться на стул, уже забыв, что то ли Чифую, то ли его мать болеет раком. Но Чифую место своё отстаивает, хотя этому не так уж и рад — что за радость сидеть в окружении кучи тел, которые пихаются, визжат, восклицают? Какая-то одноклассница, устав стоять и набравшись наглости, усаживается прямо на столешницу парты Чифую, повернувшись лицом к Казуторе, зато вот Чифую имеет возможность лицезреть её спину и длинные волосы. Восторгом он от этого зрелища не горит.       И с радостью выдыхает, когда учебный день заканчивается, когда голову вновь заполняют привычные тяжелые мысли, а всё двигается словно в замедленном кино, когда Чифую складывает вещи и переобувается, чтобы пойти домой. Маме сегодня с утра было плохо, а сейчас? Может ей стало ещё хуже? Может она уже...       Чифую срывается на бег, стаскивает на ходу пиджак и пихает его в сумку. Та бьёт его по бедру со всей тяжестью учебников при каждом шаге, но ему честно уже наплевать. На себя наплевать уже подавно, на маму только не наплевать.       На улице весна, цветущая сакура, начало учебного года и жара. Чифую бежит, чувствует как сбивается дыхание, а за спиной его маячит смерть. Тащится, как лишний груз, ни на секунду не покидает его по настоящему. К маме смерть тоже прицепилась, облепила в своих холодных объятиях и прикосновениях, повисла оковами на тощих руках и ногах.       Спотыкается о бордюр, падает. Содрана кожа с локтя, с ободранного подбородка капает кровь, заливая белую рубашку. Хорошо хоть ничто из одежды не порвал. Чифую поднимается с асфальта, отряхивается и идёт уже спокойным шагом, переводя дыхание, а сердце в груди ухает, бьётся громко.       Нащупывает ключи в кармане, входит в квартиру, прислушиваясь к тишине. Тишина какая-то звеняще-напряжённая с пульсирующей тревогой в ней. Чифую сразу напрягается, кинув сумку на пол и вышагнув из кед.       — Мам, я дома, — сообщает он тишине. Тишина молчит, и ответа не следует. Стук сердце заполняет все звуки, гулко отдаваясь в ушах.       Идёт по коридору, заглядывая во все комнаты по пути. Спальня матери — пусто, ванна — пусто, гостиная — пусто. Заходит наконец в кухню. Первое, что бросается в глаза — осолки тарелки, рассыпанные по всему полу. Второе — мама, сидящая на полу в одном халате, с дрожашими руками склонившаяся над осколками.       — Мама, — обеспокоенно зовёт Чифую, подбежав к женщине и стараясь не наступать на осколки. — Мама, что случилось? — присаживается рядом, обнимая за плечи и с тревогой заглядывая в глаза. Мацуно-старшая лицо прячет, скрывая его за жидкими спутанными волосами.       — Я такая бесполезная, Чифую, такая ужасная мать, — голос хриплый дрожащий, кажется ещё секунда и он сорвётся окончательно, превратившись в истерику и горькие рыдания. Чифую сглатывает, а сердце его болезненно сжимается так сильно-сильно, что больно не только душевно, но и физически.       — Не говори такое, мама, ты лучшая, — Чифую крепко обнимает, её задерживая дыхание и на секунду прикрывая глаза. Чужое дыхание всё такое же сиплое, а собственное сердце бьётся в беспокойстве.       — Лучшая? — горькая усмешка. — Я хотела приготовить дорояки, ты же их так любишь, хотела сделать тебе сюрприз, когда ты вернёшься со школы... А я... Такая бесполезная, такая ослабшая. Такая ужасная мать для тебя, Чифую! Даже собственного сына обрадовать не смогла, приношу тебе только страдания, заставляю тебя мучиться! Совершенно ужасная, — она сжимается в его объятиях, затихает, плача беззвучно, лишь иногда всхлипывая. Плечи подрагивают, из под халата выглядывают бледные иссохшие руки в порезах. Она мажет пальцами по полу, оставляя кровавый след, прежде чем вцепиться в плечи Чифую подрагивающей слабой хваткой. Чифую тоже хочет рыдать вместе с ней над этой несчастной разбитой тарелкой, но понимает, что тогда развезёт их обоих, что тогда это не скоро закончится.       — Всё хорошо, мам, со мной всё в порядке, — он целует её в обе щеки, ощущая солёную влагу на губах. К ним подбегает Пеке Джей, мурлыкая и бодая Чифую в руку. Тот поглаживает его по короткой чёрной шёрстке, чешет за ухом. Наконец замечает, что его самого бьёт дрожь, а собственная рука дрожит так, что он, наверно, случайно бы уронил не только тарелку, но и весь этот ёбаный мир, доверь кто-то такую хрупкую вещь Чифую в руки. А потом бы катаклизмы, война, голод, конец света. А всё из-за чего? Правильно. Из-за того, что Чифую такой никчёмный человек, на которого положиться нельзя и у которого руки совершенно не из того места растут.       Спустя полчаса Чифую отправляет маму спать, дав ей успокоительного и снотворного. Тихо прикрывает дверь в её комнату и приступает к уборке. Собирает все разметавшиеся осколки тарелки по полу, случайно режется пальцем, цыкнув и слизав выступившую каплю крови. Пеке Джей отирается об ноги тут же — проголодался. Заодно собирает осколки своего сердца и сердца мамы. Уже сам готовит дорояки, успевая полакомиться сладкой начинкой во время готовки. Насыпает корм коту и садится делать уроки. Никакая математика правда в голову не лезет. Сначала в голову лезет сегодняшний инцидент с мамой. Чифую нервно грызёт карандаш, комкая листы тетради. Потом на ум приходит непонятный Казутора, который вроде как только после исправительной школы. Которого вроде как нужно опасаться, потому что Чифую уже случайно преградил ему дорогу один раз, и потому что Чифую сидит прямо за ним в зоне досягаемости локтей Казуторы. Чифую от этих мыслей начинает нервно дёргать отросшие пряди волос, неожиданно для себя догрызая конец карандаша до грифеля.       Цыкает, встав из-за стола и размяв плечи. Блядство какое-то — на часах восемь вечера, а в голову ничего толком не лезет как он пришел со школы. Идёт будить маму — пора ужинать, к тому же Чифую сомневается, что она сегодня вообще обедала. Может даже не завтракала. Может даже...       — Мам, пора ужинать. Я приготовил дорояки, вставай, — Чифую мягко трясёт её за плечо, не зажигая свет в вечернем полумраке комнаты. Сумерки сгущаются за окном, и лишь свет из коридора через щёлку приоткрытой двери льётся в спальню Мацуно-старшей. Комната давно пропахла лекарствами. В основном успокоительным, обезболивающим и снотворным. В комнате уже несколько месяцев стоит дух болезни и затхлости, хотя Чифую проветривает комнату каждый день.       — Конечно-конечно, уже встаю, — женщина тяжело разлепляет веки, медленно моргая и обводя комнату усталым взглядом. Слабо поднимает бледную руку с постели и гладит Чифую по щеке с лёгкой улыбкой. В глазах её морская муть, подёрнутая плёнкой — так сказывается обезбаливающее, в состав которого входит лёгких наркотик. В последнее время Мацуно-старшую мучают невыносимые боли, так что обычные лекарства не помогают. — Так похож на отца, вылитый он, — шепчет, едва шевеля губами. По щеке её скатывается одинокая слеза, а на губах всё ещё эта горько-сладкая улыбка, разбивающая Чифую сердце. Кажется, мама сейчас не осознаёт происходящее, не осознаёт, что глаза её вновь наполняются слезами, не понимает, где она и что происходит. Мама снова не с ним, снова в своих приятных мечтах, сладкой выдумке. Чифую каждый раз не может смотреть на такую маму, сжимая губы в тонкую ниточку и закусывая их до крови. Ему больно, чертовски больно.       — Пойдём, мама, дорояки остывают, — осторожно сжимает иссохшую ладонь в своей руке, чуть потянув на себя.       — Точно, дорояки, — бормочет она заторможенно, медленно вставая с кровати и наконец вяло просыпаясь от своих мечт, возвращаясь в жестокую реальность сюда, к Чифую.       Они ужинают в тишине. Мама вяло ковыряется в тарелке, потому что аппетита у неё нет. На самом деле аппетита у неё нет уже несколько месяцев, но Чифую всегда заставляет её поесть. Женщина и сама понимает, что это нужно, поэтому рассеянно откусывает сладость, тяжело проглатывая и облизывая пересохшие губы в сахарной пудре от дорояки.       — Как дела в школе? — слабо спрашивает мама, отложив надкусанное дорояки обратно в тарелку и посмотрев на Чифую растерянным взглядом.       — Всё хорошо, мам, — действительно. Всё хорошо, мам. Сегодня я познакомился с одним парнем, он мой новый одноклассник. У него татуха на шее в виде тигра и он придурок, потому что чуть не разделся посреди класса, чтобы показать её мне. Ещё у него волосы крашеные и серёжка, которая каждый раз звенит, стоит ему шевельнуть головой. Говорят, что он только что вышел из исправительной школы. Шепчутся, что загремел он туда из-за убийства. На самом деле я думаю, что он хочет загреметь туда второй раз из-за убийства меня, хотя может быть это просто паранойя, может быть я просто схожу с ума и у меня едет кукуха, прямо как у этого парня. Хотя кукуха у него уехала давно в отпуск на Мальдивы и возвращаться пока не собирается. Ну а так ничего необычного, а так всё хорошо, мам, можно сказать даже замечательно. — Как твоё самочувствие?       — Не знаю, Чифую, не знаю, — мама, вздыхает, а по губам скользит скованная натянутая улыбка. Проводит ладонью по запястью, замечая как сильно шелушится кожа, опадая. Взглядом скользит по тарелке с надкусанным дорояки, по столешнице, по стенам, наконец останавливаясь на обеспокоенном лице Чифую. Женщина хмурится и улыбка её даёт трещину. Чифую в последнее время почти не улыбается. Чифую в последние полгода часто молчит и смотрит так сосредоточенно-хмуро с этой бесконечной тревогой в глазах. Когда в последний раз она видела его беззаботным, наслаждающимся жизнью? Может прошлым летом, ещё до приёма у врача, который впервые ей сообщил неприятные новости. Хотя разве это было новостью? Мацуно-старшая последний год стабильно харкала кровью утром в раковину, пока умывалась, заходясь в тяжёлом болезненном кашле. Специально выкручивала напор воды на полную и тщательно умывалась, чтобы Чифую ничего не видел, ничего не слышал, не думал о чём-то таком отягощающем и лишнем в его жизни. А сама боялась идти к врачам, нервно комкала край рубашки, заламывала пальцы и не хотела никому признаваться в этом, даже самой себе. Будто если думать, что это не болезнь, что это так, пустяки, то это вправду не станет чем-то серьёзным. Будто бы врач выносит окончательный и бесповоротный вердикт своими словами, хотя даже без его слов всё стало бы таким, каким есть сейчас. Но это страшно, так чертовски страшно, признаваться себе в том, что смертельно болен и вряд ли протянешь до следующего года.       — Не переживай, всё будет хорошо, — говорит Чифую и сам не понимает, кого пытается успокоить этими словами: себя, маму? Кого обманывает этой фразой? Весь мир, рак, врачей?       — Конечно, Чифую, ты как всегда прав, — смеётся, незаметно отдавая остатки дорояки Пеке Джею, терпеливо поджидающему под столом. Больше чем небольшой кусочек в неё не лезет уже давно, но ей не хочется огорчать Чифую, заставлять его волноваться. Совсем не хочется.

* * *

      Ночью маме было плохо. Сильно плохо. Где-то между тремя или четырьмя часами утра, когда Чифую беспокойно ворочался с боку на бок, всё стараясь заснуть.       Сначала Чифую услышал шаги в коридоре. Щелчок выключателя и скрип двери в ванной. Нахмурился, поправив сползающее одеяло. Может мама захотела попить воды? Потом затишье и какие-то странные звуки. Чифую медленно слез с постели, решив на всякий случай проверить мать.       Остальную часть ночи и раннего утра Чифую провёл в ванной с матерью, пытаясь облегчить её страдания. Женщину рвало сначала остатками дорояки и утреннего чая, потом уже просто желчью и кровью. В перерывах между позывами рвоты она тяжело дышала, заходясь в сильном кашле и отхаркивая кровавые сгустки. На лице её выступал пот, а температура за эту ночь то резко возрастала, то опять падала. Чифую уже и не помнит сколько раз обтирал родное усталое лицо смоченным в холодной воде полотенцом, крепко сжимая маму за руку, пытаясь хоть как-то помочь ей, но не в силах сделать что-то. Сердце ноет, страдает, а Чифую только сидит, шепча какую-то успокаивающую ерунду и поглаживая спину женщины.       Где-то в шесть утра кошмар прекратился. Мама устало привалилась к кафельной стене, засыпая прямо там совершенно без сил. Чифую осторожно поднял её на руки, стараясь не разбудить и с беспокойством замечая, что она стала слишком лёгкая. Доносит до кровати, бережно ложит в постель и накрывает одеялом. Потом из последних сил прибирается в ванной и кидает в стирку свою окровавленную школьную рубашку и мамин халат, запачканный капельками рвоты. Кое-как выходит на балкон, плюхаясь прямо на пол и устало прислоняясь щекой к холодным железным перилам, прикрыв глаза.       Хочется сдохнуть.       Через час собирается в школу, на всякий случай оставляя завтрак в микроволновке, если мама всё же захочет поесть. Идёт до школы слишком медленно, шаркая потёртыми кедами об асфальт и легонько пиная все попавшиеся на пути камешки. Уходить из дома очень не хочется, а сердце сжимается от нехороших ощущений, но нельзя.       Сидит первую половину уроков засыпая, на переменах с беспокойством проверяя телефон на наличие пропущенных звонков от мамы. Ничего нет.       Уходит на длинный обеденный перерыв на крышу, жуя холодные онигири и совершенно не чувствуя их вкуса. С трудом глотает и вновь откусывает без желания. Всё внутри Чифую пожирает беспокойство, тревога. Аппетита от этого не прибавляется.       Психует и набирает маму. Гудок, ещё один. На звонок никто не отвечает, так же как и на второй. Беспокойство усиливается, расшатывает нервы окончательно, блять. Может нахуй эту школу? У него непонятно что твориться дома, он не выдержит сидеть ещё три урока. Тем более никто не заметит, он всё равно в конце сидит и всё внимание класса сосредоточено лишь на одном Казуторе.       Чифую окончательно убеждает себя такими мыслями, и незаметно прихватив свою сумку из класса, не обращая на себя лишнее внимание обедающих одноклассников. Скользит к выходу из школы, переобуваясь и подходя к воротам. Дёргает. Заперто. Ну, конечно, до конца учебного дня ещё как минимум полтора часа, прежде чем первые ученики покинут территорию школы. Но он не может столько ждать. Оглядывается. Вдруг кто из дежурных или учителей заметит его тут и посыплются вопросы. Совершенно ненужные вопросы.       — Что ты делаешь?       Чифую успевает умереть от неожиданности и резкого испуга, кольнувшего его холодной иглой в самое сердце. Однако за спиной его всего лишь Казутора. Стоит, глаза свои пучит и непонятно: то ли всё-таки убить хочет, то ли сожрать.       — Да так, — Чифую щурится, бросив взгляд на школьную сумку Казуторы, перекинутую через плечо. Кажется, не он один собирается свалить пораньше из школы. Может им стоит приложить, так сказать, совместные усилия, чтобы добиться общей цели? — Не поможешь? — бросает взгляд на запертые ворота и для убедительности ещё раз дёргает за них, слыша красноречивый металический лязг. Перелезть просто так не получиться — ворота состоят из одних вертикальный прутьев и опереться не на что, чтобы перебраться на ту сторону. Один он не справиться, так что смотрит в лицо опасности настойчиво с каким-то вызовом. А лицо у опасности не такое уж и страшное с родинкой под глазом и бледными тонкими губами. Стоит, улыбается опасность и вроде сжирать пока Чифую не собирается. Ладно уж и на том спасибо.       — Хорошо, — Казутора кивает, звенькнув серёжкой и встаёт у высокой крашеной в белый стены школьных ворот. Оценивает высоту и закидывает свою сумку. Та перелетает через стену, с глухим ударом упав по ту сторону. Чифую следует его примеру, предварительно положив телефон в карман, чтоб не повредился. На учебники и тетради уже пофиг. — Залезай, — Казутора для удобства прислоняется плечом к стене, сцепив пальцы. Чифую его понял, всё понял. Опирается рукой о чужое плечо, одну ногу ставит на импровизированную ступеньку из рук и отталкивается, зацепившись за край стены. Подтягивается, вскарабкивается наверх и переводит дыхание, глянув вниз. Высоковато.       — Руку давай, — вцепляется пальцами покрепче, и устроившись понадёжнее, свешивается вниз, протянув руку. Надеется, что Казутора не очень тяжёлый, иначе они вдвоём рухнут вниз. Но всё нормально, Казутора подпрыгивает, цепляется за руку, и Чифую вытягивает его на стену. Пару секунд они просто сидят там, ощущая как солнце обжигает лица. По правде сказать, их может кто-нибудь запалить в любой момент, но они продолжают сидеть. Казутора снова своей серёжкой дебильной звякает, уставившись на Чифую. — Чего тебе? — Чифую вновь вспоминает про маму, чувствая как цунами беспокойства вновь захлёстывает его. Облизывает пересохшие губы и спрыгивает на траву, подхватывая школьную сумку и отряхивая руки. Казутора приземляется рядом почти бесшумно с грацией кошачьих. Тоже сумку свою хватает и догоняет удаляющегося Чифую.       — Зачем тебе нужно было сбегать из школы? — моргает и снова глазами своими большими на Чифую смотрит, а во взгляде его бездна Марианской впадины, скопление вселенского всепожирающего зла, роящегося в зрачках. Пиздец, в общем, у него в глазах, полный пиздец всему, особенно Чифую.       — Домой срочно надо, а ты куда?       — Тоже домой, — к тебе домой. Но Казутора последнее не добавляет, потому что чувствует, что за такое может получить хмурый взгляд или кулак в лицо. Тут уж пятьдесят на пятьдесят, орёл или решка. Чифую такой нервный, что шутки может и не понять так сразу.       — А то что родители тебя раньше положенного дома увидят и наорут ты не боишься? — Чифую с недоумением смотрит на него, немного ускоряя шаг. Сердце всё также быстро бьётся в груди, видимо желая нагнать Чифую, мысли его тревожные, а может и кукуху, давно улетевшую на отдых на Мальдивы. Где-нибудь поди сидит там, коктейль попивает напару с кукухой Казуторы. Почему бы и нет?       — Боюсь, — Казутора кивает. Не решается добавить, что своих родителей он просто боится. Неважно когда и при каких обстоятельствах. Неважно, пришёл он со школы слишком рано или, наоборот, слишком поздно. Как не придёт, всегда сжимается где-то внутри себя, старается уменьшится до крохотной точки и незаметно пройти к себе в комнату, не привлекая внимания. А вообще домой идти не хочется. Домой никогда идти не хочется. — А ты разве не боишься? На тебя ведь тоже, наверно, наорут.       — А я уже ничего не боюсь, — Чифую бросает на него странный взгляд и ведёт плечом, вновь набирая чей-то номер. А чего ему боятся? Он же, нахуй, бессмертный или, наоборот, слишком смертный для этого мира. Ему уже не страшно, ему просто пофиг. Со смертью он на "ты" уже как полгода, куда ещё ближе? Однако Чифую опять пиздит непонятно кому и непонятно зачем. Боится он всё-таки, ещё не совсем бесстрашный. Но не за себя он боится, а за маму. Очень боится, но молчит, глаза прячет. — Алло, мам! Всё в порядке? Ты просто телефон не брала, я забеспокоился, — на вызов наконец-то отвечают, и радости Чифую нет предела. Может у него уже и правда паранойя? Может мама просто спала или отошла куда-то и телефон не слышала, а он сразу давай из школы сбегать, тревожиться, вон ещё одноклассника, кажись, на совместное преступление подговорил. Вместе теперь последние три урока прогуливают.       — Чифую... Мне как-то нехорошо... — хриплый голос в трубке и грохот на том конце линии, а после — тишина, обрывистые гудки, потерянная связь и разбитое вдребезги сердце Чифую. Он как вкопанный замирает с бешено колотящимся сердцем. Тяжело сглатывает, моргает, чувствует как грудная клетка даёт трещину из-за сердцебиения. Ощущает мороз по коже, хотя сейчас разгар весны, хотя сейчас на улице двадцать пять градусов жары и после небольшой пробежки с него начал капать пот. Однако теперь Чифую ощущает, как январский мороз пробирается ему под рубашку, под одежду забирается своими холодными руками, сковывая его корочкой льда, инеем. Казутора стоит рядом и с обеспокоенным любопытством наблюдает за метаморфозами в Чифую. Наблюдает, как тот будто канул в зиму, превращаясь в статую изо льда.       — Что-то случилось, Чифую? — заглядывает в его холодные льдистые глаза и определённо считает свой вопрос тупым. Ясно же, что что-то случилось. Непонятно пока что, но случилось. Скорее всего что-то очень нехорошее, иначе зрачки Чифую не расширились бы от испуга и ужаса, испытываемого прямо сейчас.       — Казутора, мы, конечно, почти не знакомы, но мог бы ты мне помочь? — Чифую стряхивает корочку льда, начиная дёрганно как-то озираться, обводя взглядом округу. — Ты случайно не приехал в школу на велосипеде, а то мне домой надо срочно? — Чифую слегка сжимает плечи Казуторы, ловя его взгляд и испуганно заглядывая в глаза, смотря на всепожирающее вселенское зло. Вселенское зло отвечает лёгкой пульсацией зрачков, то расширяющихся, то вновь сокращающихся до точки.       — Я на байке приехал, — сообщает Казутора, всё ещё чувствуя хватку Чифую на своих плечах. Хватка у него крепкая и какая-то слишком истерическая. И сам Чифую весь какой-то тоже нервный, дёрганный и истерический. Казутора решает, что толку от Чифую сейчас мало, что Чифую пропал со всех радаров и сейчас где-то глубоко в себе, в самой холодной зиме среди снега и льда. Поэтому Казутора хватает его за запястье, сжимает так крепко, надёжно и тащит продрогшего насквозь Чифую за собой. — Пойдём, я его тут недалеко запарковал.       Чифую идёт за ним, неловко передвигая ногами и так и норовясь споткнуться обо что-то. В основном только полагается на горячую ладонь Казуторы, сжимающую его ледяное запястье. Оказываются в каком-то дворе рядом со школой. Казутора перекидывает ногу, усаживаясь поудобнее и заводит мотоцикл, дёргая неловко мнущегося рядом Чифую. Тот заторможенно плюхается позади за водителем и не знает куда деть руки. Казутора резко стартует, даже не удосужившись надеть шлем, и Чифую в панике дёргается, вцепляясь ему в плечи, чтобы удержаться и не свалиться с байка. Ему намного привычнее и увереннее сидеть на месте водителя и самостоятельно управлять байком, чем быть смещенным назад, бесполезно и как-то даже беспомощно держась за Казутору.       — Где ты живёшь? — Казутора оборачивается, стараясь перекричать рёв мотора. Чифую моргает, резко понимая, что забыл не только имя своё в очередной раз, но и адрес.       — Знаешь район у парка Ёёги? Там ещё западнее небольшое полицейское отделение, — Казутора кивает, прибавляя газу, а Чифую нервно роется в карманах, пытаясь вытащить телефон. На ходу набирает скорую, крича в трубку адрес, пока растерянный диспетчер говорит что-то в ответ, но Чифую его не слышит. Ничего не слышит из-за шума двигателя и стука собственного сердца. Сбрасывает вызов, сунув телефон в карман и тяжело выдохнув. Нервно комкает пальцами чужой пиджак, думая, как бы быстрее добраться до дома. На счету каждая секунда.       Минут через семь они прибывают на место в узкий переулок между домами. Казутора бросает на парковке байк и они взбегают по лестнице на второй этаж. Чифую дрожащими руками кое-как нащупывает связку ключей с брелком. Дрожь его бьёт настолько, что он не сразу находит нужный ключ среди множества других, в голове только одна мысль — нахуя ему столько и от чего они?! Всё никак не может вставить ключ в замочную скважину, психует, чувствует, что медлит, тормозит на чём-то таком простом так тупо.       — Блять! — не выдерживает и матерится, наконец вставляя ключ. Казутора, до этого стоявший рядом и наблюдающий за метаниями другого парня, двигается с места, хватая Чифую за плечи и грубо толкая к стене. Тот ударяется лопатками и затылком, дёргаясь от неожиданной боли. Смотрит на Казутору враждебно и пытается нервно вырваться из его хватки. — Отпусти, блять!       — Чифую, — зовёт его Казутора, пытаясь поймать чужой взгляд, пытаясь увидеть в нём осмысленность, а не слепую тревогу. Чифую дёргается, как от огня, ловя взгляд бездны и вселенского зла, имя своё наконец вспоминая. Вспоминая где находится, что делает и что вообще происходит. — Успокойся, — Казутора для убедительности слегка встряхивает его за плечи, видя в голубых льдинках осознанность. Казутора знает, что нужно говорить в таких ситуациях как эта — ему мама всегда так говорила, когда он ни с того, ни с сего начинал заходится в истерике и непонятно откуда взявшейся тревоге, пожирающей его медленно, со вкусом. Казутора не совсем понимает, что сейчас происходит и насколько критичная ситуация, но знает одно — нервозность Чифую только мешает ему сейчас и тому следует успокоится.       — Хорошо, — шепчет Чифую и сомневается в том, что сам расслышал сказанное. Облизывает пересохшие губы, взгляд фокусирует на пуговице укороченного пиджака Казуторы, такого, который вроде школьный, а вроде и нет. Пуговица поблёскивает на свету, переливаясь жидким золотом в чужих глазах. — Хорошо, — для убедительности повторяет ещё раз, пытаясь уверить в этом то ли себя, то ли Казутору. Толкает того и наконец дёргает дверную ручку, влетая в квартиру. Где-то на улице уже слышится приближающаяся сирена скорой. Казутора заходит за ним следом, слегка боязливо оглядываясь по сторонам и следуя вглубь квартиры.       Чифую находит мать, в муках сжимающуюся в маленький клубочек, на полу ванной. Её бьёт то ли дрожь, то ли судороги, а на кафеле виднеются сгустки мокроты с кровью. Чифую снова стекленеет, застывает, но лишь на секунду, прежде чем вытолкнуть Казутору из ванны со словами:       — Принеси шприц из спальни в верхнем ящичке комода. Вторая дверь справа по коридору. — Казутора послушно пропадает из виду, хотя Чифую думает, что он вряд ли что-то понял. Чифую временами и сам мало что понимает в этой жизни. К нему подбегает встревоженный криками и шумом Пеке Джей, обеспокоенно мяукая и обтираясь о руку. Скорая завывает где-то совсем близко, может даже уже под окнами квартиры. Чифую меж тем нежно убирает волосы с покрытого испариной лица матери, ощущая, что руки начинают дрожать уже у него самого. — Мама, мам, ты слышишь меня? Подожди, тебе полегчает, сейчас я вколю тебе обезболивающее, и скорая уже подъехала. Прости, мам, что оставил тебя этим утром одну, прости, пожалуйста, — голос Чифую дрожит едва ли не сильне, чем его собственные руки. Прикрывает глаза, прислоняясь своим лбом к горячему лбу матери, рвано выдыхая — у женщины снова поднялась температура.       Как ни странно, но Казутора вскоре возникает за его спиной с нужным шприцом — понятливый парень. Чифую поспешно вкалывает обезбаливающее в вену, и на этот раз руки его не дрожат — действия привычны и полностью доведены до автоматизма. Спустя минуту в квартиру заходят медики уже с носилками. Маму уносят, поставив ей капельницу. Чифую обещают позвонить, как только матери полегчает, а сам он остаётся в квартире. Не оставлять же её в беспорядке с распахнутой дверью настежь?       Только дверь за врачами закрывается и машина скорой скрывается из виду, как Чифую медленно сползает на пол, обхватив руками колени и дрожаще выдохнув. Сидит так несколько минут, а потом ловит силуэт Казуторы. Тот сидит в коридоре, прислонившись спиной к стене и внимательно смотрит на Пеке Джея, бодающего его руку и шоркающегося об одежду. Чифую пытается понять: это кот ластится к Казуторе, или Казутора к коту? Видимо у них какой-то мысленный консилиум и они всё же приходят к общему соглашению, когда Казутора кивает сам себе, взяв кота на руки и пересев к Чифую, теперь соприкасаясь с ним плечом и поглаживая чёрную шёрстку Пеке Джея.       — Казутора, а ты правда из исправительной школы недавно вышел? — спрашивает Чифую, но на Казутору не смотрит. Глазами сверлит блики солнца, облизывающие обои в коридоре. Ему надо отвлечься, надо переключить мысли на что-то другое, иначе не выдержит и ёбнет кого-то. Например, того же Казутору, просто потому что он ближе всех. Главное, чтоб потом Казутора его за такое не ёбнул в ответ, но над этим Чифую подумает как-нибудь потом на досуге.       — Правда, — Казутора кивает, звякнув серёжкой в тишине. Пеке Джей громко мурлыкает в его руках, плавясь от удовольствия и нежности. Чифую тоже плавиться непонятно от чего, от чувств каких-то странных, смежных, щемящих в его бешено колотящемся сердце.       — И как там?       — Холодно, — говорит первое, что приходит на память, и ёжится. Казутора ненавидит холод, ненавидит исправительную школу. Казутора слишком много ненавидит в этой жизни. — И больно, — на секунду замирает, касаясь рукой шрама на боку, иногда до сих пор пульсирующего фантомной болью — кто-то воткнул нож во время первых дней пребывания там. После исправительной школы у Казуторы вообще появилось много шрамов, и все они скользят, змеятся по его телу, пряча свою уродливую натуру под одеждой. — Мне там не нравилось. Исправительная школа это плохое место для двенадцатилетних детей, — Казутора наконец поворачивает голову в сторону Чифую, хотя уже как минуту чувствует его взгляд на себе. В глазах Чифую снова этот лёд, снег, бесконечная зима, в глазах Казуторы — пульсирующая тьма, словно черная дыра на полотне космоса.       — Это от туда? — негромко спрашивает Чифую, показав на свой правый висок. Казутора скользит рукой к этому месту на своём теле, заранее зная, что нащупает там рваный отвратительный шрам — приложили в детстве головой об угол стола. У Казуторы вообще много шрамов от отца, почти столько же, сколько и от исправительной школы. Ночами, когда Казутору поглощают неприятные воспоминания, все эти шрамы болят, ноют, истекают невидимой кровью и болью. Тогда Казутора задыхается, включает свет в своей комнате и долго-долго смотрит на белые полосы шрамов, убеждаясь, что крови нет, что всё это осталось в прошлом, в детстве. Убеждать самого себя у него всегда получалось плохо. Очень плохо, не то что у Чифую.       — Нет, это от отца, — Казутора мотает головой, произнося последние слова на выдохе совсем тихо. Чифую задерживает дыхание, внимательно прислушиваясь к биению их сердец — чьё это стучит так громко? Молчит, поняв, что у обоих.       — Ты голодный? Пойдём пообедаем, кажется в холодильнике остались дорояки и вчерашний удон, — спустя молчание говорит Чифую, поднимаясь с пола и скрываясь на кухне. Он так толком в школе не поел, так что теперь ужасно голоден. Пеке Джей выпрыгивает из рук Казуторы, с требовательным мяуканьем убежав за своим хозяином. Казутора моргает, всплывая на поверхность из под толщи своих тёмных мыслей, и тоже с пола поднимается, как кот послушно следуя за Чифую, уже гремящим тарелками в кухне.       Они обедают вчерашним удоном, и Казутора нагло и с совершенным удовольствием в глазах доедает последний дорояки, милостиво поделившись кусочком с Пеке Джеем — за своего признаёт, сразу видно. Потом Чифую идёт наводить порядок в ванной, оставив Казутору, как сожравшего последние запасы еды гостя, мыть посуду. Казутора вроде как даже не против, потому что вроде как совершенно не хочет идти к себе домой.       Спустя полчаса Чифую звонят из больницы, сказав, что сейчас состояние нормализовалось и уже завтра он сможет навестить мать. Казутора в это время сидит притихнув в уголке на кухне, забравшись на стул с ногами и глубоко вдыхая запах морского бриза и соли, пропитавшего всё в этой квартире. От этого запах кружит голову, а сердце бьётся неестественно быстро. Только спальня мамы Чифую пахнет неприятно, пахнет больницей и лекарствами. Так Казутора и сидит, наблюдает как лицо Чифую меняется во время телефонного разговора, как загораются наконец огоньки спокойствия в его глазах. Казуторе здесь определённо нравится. Тут тепло, спокойно и никто не орёт, не бьёт тебя об угол стола. Казутора с радостью маскируется под предмет мебели в этой квартире, сливаясь с обоями, со столешницей, стулом, подоконником вплоть до семи вечера, когда солнце заходит так лениво-тягуче, оставляя последние жаркие поцелуи на лицах людей. Тогда Казутора подаёт признаки жизни, с неохотой отмирая с насиженного места и спрашивая со скрытой мольбой в голосе:       — Можно я переночую сегодня у тебя?       Чифую отвлекается от задумчивого созерцания обоев на кухне и переводит взгляд на Казутору. Оказывается с Казуторой очень круто молчать — можно не говорить ничего, чувствовать себя прекрасно и просто думать о чём-то лёгком и тёплом, как летний день. Чифую молчит, щурясь от бьющих в глаза закатных лучей, и выдыхает:       — Можно, — тебе уже всё можно. У Чифую всё равно мамы пока дома нет, да и она бы разрешила. Зато у Казуторы родители уж точно дома сидят и ждут его, не дождутся, чтобы поскорее сожрать, обглодать до самых косточек. Чифую в задумчивости закусывает губу, расчёсывая укус на запястье. — А тебе разрешат?       — Я им уже написал, — Казутора достаёт телефон, показывая, что родители уже предупреждены. Точнее, попросту поставлены перед фактом того, что Казутора сегодня домой ночевать не придёт. Шрам на виске вновь начинает пульсировать, ныть, а Казутора с какой-то растерянностью в глазах опирается подбородком на столешницу, внимательно следя за Чифую и не мурлыкая разве что как кот.       — Они разве орать не будут? — спрашивает Чифую с сомнением, выводя какие-то неведомые узоры пальцем на столешнице. Казутора внимательно следит за движениями его руки, веря, что распознаёт в этих загадочных символах знакомые слова: боль, злость, отчаяние. И парочку незнакомых: любовь, забота.       — Будут, — Казутора кивает, когда Чифую наконец заканчивает выводить слово «тигр». На секунду задумывается и прибавляет перед тигром иероглиф «один». Казутора в заинтересованности отрывает голову от стола, сначала пальцем выводя «тысяча», потом «зима». Несправедливость ужасная — тигр всего один, а зим тысяча. Так тигр может и затеряться в бесконечных вьюгах и ветрах, в голубых льдинках и нескончаемых снегах, он же всего один. Тигр с пути сбиться может и пропасть навсегда там, в белой мгле.       — Тебе страшно? — спрашивает Чифую и сам не до конца понимает о чём интересуется. Тебе страшно жить? Тебе страшно приходить домой? Боишься криков родителей или их самих? Чифую вот большего всего на свете смерти матери боится. Честно, ему даже наплевать на низший балл по математике, потому что ебал он все эти уравнения квадратные и дискриминанты. Они его маму от рака не спасут, страдания её не облегчат, так что он справиться в жизни как-нибудь и без них.       — Немного, — Казутора ведёт плечом, сгоняя назойливую муху, устроившуюся на его руке. Та слетает, возмущённо жужжа и делая очередной круг по кухне, ища место, где бы присесть. Чифую провожает взглядом муху, наблюдая как Пеке Джей пытается поймать её, но терпит неудачу. — Я уже привык, — Чифую едва заметно вздрагивает и не решается уточнить, к чему Казутора привык. К скандалам и ссорам? Бесконечной ругани? Побоям?       — Надо сделать домашку хотя бы частично, — спустя минуту молчания замечает Чифую, с сожалением поднимаясь со стула и разминая затёкшие плечи. Говорит это скорее для успокоения своей совести, ведь подозревает, что на домашку они болт забьют спустя полчаса её выполнения. Попыток её выполнения. Однако Казутора кивает и тоже поднимается со своего места — может тоже совесть взыграла. Хотя Чифую очень сомневается, что у Казуторы совесть ещё есть. У него самого остались лишь крохи этого чувства, по крайней мере по отношению к школе и урокам.       Они идут в комнату Чифую, где заваливаются прямо на ковёр, обложившись учебниками и тетрадками. Варятся в формулах, но похоже в этой схватке выиграла математика. Чифую с Казуторой устало распалстываются на полу, размахивая невидимым белым флагом — сдаёмся, нахуй, отцепись только от нас отродье. Потом немного набравшись сил, берутся за японский. Тот брыкается, кусается и всеми силами не поддаётся, но не настолько бойкий, как математика. С японским разделываются хотя бы наполовину — бедный язык истекают кровью после этой тяжёлой войны, получив похоже психологическую травму. К остальным предметам они притронуться не успевают — не хотят попросту, да и Чифую так вовремя замечает завалявшуюся под кроватью приставку.       Следующие полтора часа они зависают с этой самой приставкой, с отчаянием пытаясь осилить хотя бы виртуальных противников. Получается, надо сказать, весьма неплохо. Чифую притягивает к себе подушку с кровати, все ещё не желая подниматься с пола и уже как-то устало и даже полусонно наблюдая, как Казутора проходит ему сложный уровень. Уровень всё никак назло не проходился и Казутора уже хотел было завыть и кинуть приставку в стену, но глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. Неловко, всё-таки в чужой же комнате, а не в исправительной школе, где что угодно в стену можно кидать и неважно что или кто это — старый мобильник, стул, стол или твой сосед по койке сверху. Чаще всего, когда Казутора злился, то в стену кидал ближнего своего, даже не разбирая имени того. Кидал, запинывал ногами, слушал мучительные стоны и вскрики. Чуть успокоившись, тащился за плоскогубцами и ногти вырывал особо непонравившимся. Снова визг, кровь и удары. Честно, Казутора не очень гордится тем собой, которым он представал перед населением исправительной школы. Но и с этой мерзкой, свихнувшейся частью себя он тоже поделать ничего не может. Вроде перед вами нормальный человек. Может чутка аляповато одетый или внешность слишком вызывающая, а так совершенно обычный подросток. Правда маленькая поправочка, где-то там в голове у Казуторы что-то перемкнуло сломалось, винтик нужный выпал в тот момент, когда в детстве отец его хорошенько приложили головой об угол стола. Казалось бы всего миг — и вот Казутора теперь другой. Неполноценный какой-то, поломанный где-то там глубоко внутри, так что сразу и не поймёшь, не заметишь, что что-то сломано. Позже только в этих приступах ярости, паники, срывах осознаёшь, что потерял что-то важное, как детальку в соединениях и микросхемах, без которой всё не будет работать как надо. Вот и Казутора потерял. Не знает теперь, как вернуть всё на места свои, как сделать так, чтобы всё было как прежде. Искал, искал и всё никак найти не мог нужный элемент.       — Чифую, я прошёл этот долбанный уровень! Это надо отметить, — Казутора чуть ли не кричит, вновь пересиливая желание запустить приставку в стену — от радости на этот раз. Однако тут же затихает, прикусив язык, стоит обернуться — Чифую мирно посапывает, подтянув колени к груди и удобно устроившись на подушке. Ёжится только слегка во сне от холода, но от криков не просыпается. Казутора медленно подползает к нему ближе, аккуратно пристроив голову у чужой груди. Прислушивается. Вздох — грудная клетка расширяется, наполняется кислородом, пульсирующий удар сердца. Выдох — лёгкие сжимаются, выталкивают остатки воздуха, следует ещё один удар. И так из раза в раз мерно, неторопливо, успокаивающе. Часы ритмично отсчитывают уже двенадцатый час ночи.       Казутора поднимается, стягивая с кровати Чифую одеяло и накрывая его. Выключает во всей квартире свет, подальше отпихнув приставку и учебники с тетрадями, чтоб не мешались и не смотрели на них так грозно из-за несделанной даже наполовину домашки. Сам ныряет к Чифую под одеяло, прижавшись поближе и вновь прислушиваясь к чужому дыханию и сердцебиению, к жизни чужой. Чувствуя как успокаивается, как все неприятные эмоции его сходят на нет, как во время отлива. Или как во время цунами, быть может вскоре вернувшись с новой силой и напором, захлестнув Казутору в яром водовороте всей мерзости его жизни.       Ну а пока, он убаюканный чужой колыбельной жизни, засыпает, проваливаясь в нежный и мягкий, как перина, омут снов, про себя рассеянно думая: «Потерянная деталь в моём сломанном механизме. Быть может это оно?..»