Не уходи
3 февраля 2022 г., 21:14
Чифую слегка ворочается, устраиваясь поудобнее. Жарко. Хмурится, нехотя приоткрывает глаза и зевает, наконец скинув с себя одеяло. Всё тело недовольно ноет, отзываясь на движения лёгкой болью.
Как-то растерянно смотрит на рядом спящего Казутору, распластавшегося на полу и отобравшего во сне у Чифую подушку — теперь понятно, почему плечи и шея так болят. Чифую старается не делать слишком сложное и озадаченное лицо с утра пораньше, но в голове стремительно вертятся взбудораженные мысли, пронзая его какой-то неловкостью и недоумением: «Что он делает у меня дома? Почему мы спим на полу? Блять, который сейчас час?!»
Вертит головой в поисках часов. Чертыхается, вспомнив, что в его комнате их нет, и соскакивает с пола, роясь в разбросанных по комнате вещах, ища мобильник. Находит его под учебником математики, с который они так упорно сражались вчера. Часы неумолимо показывают одинадцать утра, а батарейка — низкий заряд.
— Пиздец, — комментирует сложившуюся ситуацию Чифую, стукнув себя по лбу. Мученически выдыхает, снова без сил рухнув на пол и радуясь мягкости своего ковра. Смысла нервно собираться и бежать в школу нет. Ну подумаешь прогуляет ещё четыре урока? Всё равно ворота школьные закрыты, да и неловко было бы заявляться на занятия в середине дня без какой-либо убедительной причины. Казутора, наверно, тоже не очень расстроится по этому поводу, так что пусть спит.
С такими мыслями Чифую лениво соскрёбывает себя с пола, идя на кухню готовить завтрак. Жарит омлет на автомате на этот раз для двоих — не оставлять же гостя голодным? Обычно маме жареное нельзя и он специально ей готовил варёные овощи и мясо или каши. Что-то слишком острое, жирное и жареное под запретом.
Пока занимается готовкой, думает, что раньше таких ситуаций с ним не случалось. Когда мама была здорова, то обычно именно она будила его по утрам в школу. Когда уже слегла с болезнью, Чифую всё равно не требовалось никакого будильника — он просто напросто не мог заснуть. Его могло одолевать сильное желание проспать ближайший век, но только голова касалась подушки, то мысли тут же накидывались на него, как изголодавшие звери. Ему как-то сказали, что он порой слишком много думает. Что ж, это чистая правда.
Из-за постоянного недосыпа Чифую половину дня ходил с мутной головой, засыпая на первых уроках. Возвращался ближе к вечеру домой совершенно без сил и с одним единственным желанием выспаться. Однако сейчас Чифую чувствует себя удивительно бодрым и спокойным, заснув вчера вечером крепко и без лишних мыслей, просто вырубившись от усталости и приятной расслабленности. Такое с ним происходило только год назад ещё до болезни мамы.
Чифую раскладывает омлет по двум тарелкам, уловив едва слышные шаги за спиной. Ловит звон серёжки, оборачиваясь. Казутора потирает лицо, а вселенское зло в глазах выглядит сонным и ленивым. Он в футболке, которую Чифую ему одолжил вчера — благо Казутора не намного выше его.
— Мы проспали, — решает уточнить Чифую, поставив тарелки на стол и включив закипать чайник. Он уверен, что Казутора и так в курсе этого, но вдруг ещё не до конца сообразил.
— Похуй, — отзывается Казутора, плюхнувшись на стул и подперев голову рукой. Зевает, видимо ещё не до конца проснувшись.
— Похуй, — и Чифую с ним совершенно солидарен, завтракая, пока вставшее солнце ласкает кожу приятным и умиротворяющим теплом, заставляя слегка щуриться. Чифую смотрит на Казутору, чуть ли не засыпающего прямо за столом и различает на тыльной стороне правой ладони надписи, мелко испещрающие чернилами кожу: «Успокойся». Это слова покрывают половину ладони, переходя на запястье, почти обвивая его в кольцо. Кандзи выведены дрожаще, отрывисто и едва понятно, что их можно было списать на простую грязь от чернил. Чифую сверлит глазами эти слова, вспоминая, что то же самое Казутора сказал ему вчера днём, когда Чифую чересчур паниковал и нервничал, пока пытался открыть дверь собственной квартиры. — Что это? — слегка касается пальцем надписей на чужой ладони, обращая внимание засыпающего Казуторы на себя.
— Напоминание, — просто поясняет он, слегка склонив голову набок и вновь звякнув своей серёжкой. — Спасибо за еду, — благодарит он, а уголки губ его слегка подрагивают в слабой улыбке. Чифую думает, что что-то не так, но не может понять, что именно. Отправляет Казутору мыть посуду, потому что сам он готовил завтрак, и пока тот занят этим, звонит маме, желая узнать насчёт её самочувствия.
— Мне уже намного лучше, Чифую, правда врач говорит, что лучше мне остаться ещё на недельки две в больнице, чтобы провести повторные анализы и стабилизировать моё состояние, — сообщает мама после звонка, даже не задаваясь вопросом почему Чифую ей звонит в полдень, хотя должен был быть в это время ещё в школе. Похоже её опять накачали обезболивающим, и мама не совсем пришла в себя. — Не мог бы ты привезти мои вещи? Врачи запрещают мне пока вставать с постели и я не могу сделать это сама, — в голосе её звучит извиняющаяся просьба и Чифую лишь улыбается:
— Конечно, мама, ты меня нисколько не отвлекаешь, — они прощаются и Чифую завершает разговор, ещё раз успокоив её.
— Как твоя мама? — интересуется Казутора, вновь положив голову на столешницу, усевшись напротив.
— Уже лучше, — Чифую на секунду задумывается, прежде чем соскользнуть со стула и встать, погладив сидящего на полу Пеке Джея. — Я собираюсь сейчас пойти в больницу, чтобы отнести маме вещи.
— Я тебя подвезу, мне как раз по пути, — Казутора тоже встаёт, прекрасно уловив намёк, что ему бы пора домой. Замирает, вспомнив, что на нём до сих пор футболка Чифую, и стягивает её с себя, тут же поёжившись от лёгкой прохлады, пробежавшей по оголённой коже. — Спасибо за одежду, Чифую.
— Не за что, но ты мог бы не раздеваться при Пеке Джее, а то мне как-то неловко, — сообщает Чифую с абсолютной серьёзностью, но Казутора видит как искры смеха и лукавста загораются в его льдистых глазах, пляшут, посвёркивая.
— Да, конечно, ты прав, — отвечает так же серьёзно, но через секунду оба заходятся в хохоте, обмениваясь какими-то понимающими искрящимися взглядами. Пеке Джей растерянно смотрит на них с пола, явно думая, что они придурки.
— Казутора, — окликает его Чифую, когда тот идёт в гостиную, где на диване оставил свои вещи. Тот останавливается в проёме, оглядываясь. Чифую ещё раз скользит взглядом по татуировке в виде тигра, кивнув самому себе, прежде, чем сказать: — Спасибо. За всё, — Казутора отвечает ему кивком, как бы говоря: «Без проблем», и пропадает из виду. Вечно он так.
Чифую вытаскивает из шкафа старую спортивную сумку и идёт в комнату матери, набивая её одеждой и вещами на первое время. По телефону мама сказала, что как только ей станет лучше, она сама придёт домой и заберёт всё необходимое на более долгое пребывание в больнице на лечение. Чифую методично складывает вещи, на четверть опустошая комод, и взгляд его цепляется за фотографию в рамке на прикроватной тумбочке. Счастливое семейство улыбается всему миру, так бесстыдно и невероятно показывая своё счастье. Чифую думает, что лет восемь назад мама выглядела очень молодо и красиво, а сейчас словно иссохший фрукт, из которого выкачали все соки. Думает, что нос и тонкие губы у него всё-таки в отца, и что в детстве у него самого были забавные пухлые щёки.
Вспоминает, что спустя всего год, эту семью стало невозможно узнать. Осталось только двое, да и те потрёпанные жизнью и горем.
Чифую моргает, с секунду смотря на фотографию, а после складывая её в боковой отсек. Так на всякий случай. Может мама туда не заглянет и даже не заметит фотографию, но пускай будет.
Перекидывает сумку через плечо и выходит в коридор, видя как Казутора присел на корточках у порога, гладя Пеке Джея и слегка играя ключами от байка. Завидев Чифую, поднимается, звякнув серёжкой и как бы спрашивая: «Ну что? Пошли?». Чифую на секунду прикрывает глаза и выдыхает, прежде чем едва заметно кивнуть, выходя навстречу реальности и смерти. Вспоминая кто он и что происходит в его жизни. Вешая себе на шею груз ответственности за больную мать и её состояние.
На байке до больницы они добираются минут за десять, пока Чифую щурится и чувствует, как солнце приятно пригревает кожу, а ветер треплет волосы. Серёжка Казуторы постоянно звенит на ветру, а его крашенные волосы разметались по спине в беспорядке, рябью отзываясь в глазах Чифую. По бокам мелькают машины, дома, магазины, а на душе отчего-то лёгкость и спокойствие.
Однако всё это пропадает, стоит им припарковаться перед зданием больницы. Чифую слегка медлит, прежде чем слезть с чужого байка и нетвёрдо встать на прогретый на солнце асфальт, чувствуя, что ноги могут подкоситься в любую минуту. Чифую с детства ненавидел больницы, ещё до того, как его мама заболела. Теперь он ненавидит их ещё сильней, этим жгучим разъедающим чувством, заставляющим нервно впивать ногти в кожу и постукивать носком ботинка по полу. Этот особенный больничный запах, которому Чифую никак не мог дать название, заставлял сердце биться в ритме зашуганного кролика, а тревожности сковывать каждый шаг. В настоящем это большое белое здание с улыбчивым медперсоналом он посещает гораздо чаще из-за мамы. Раз в двадцать чаще, чем ему бы хотелось когда-либо.
Чифую нервно сглатывает, нахмурившись.
— Успокойся, — раздаётся голос за его спиной, и Чифую чуть не подпрыгивает от неожиданности. Но это всего лишь Казутора, с лёгким налётом беспокойства заметивший его скованность и заторможенность. Чифую взглядом тут же ищет на правой руке Казуторы знакомые кандзи, выведенные в невнятные повторяющиеся слова на бледном открытом участке кожи, почти сковывая запястье в свои кандалы. По какой-то непонятной причине эти едва различимые слова успокаивают Чифую, заставляя глубоко выдохнуть и снова набрать в лёгкие воздуха. Точно, напоминание.
— Конечно, — Чифую кивает, думая, что ему тоже надо где-нибудь написать себе на руке, что иногда надо успокаиваться, потому что в последнее время он слишком нервный и дёрганный. И совершенно раздражённый на весь мир. Мажет благодарным взглядом по очертаниям Казуторы на байке, повторяя уже который раз за этот день: — Спасибо, — и тут же скрываясь, потерявшись среди других машин на парковке и в зелени растущих деревьев. Он не прощается, знает, что ещё встретится с Казуторой, не сегодня, так завтра.
Казутора просто похож на того человека, с которым часто и совершенно случайно сталкиваешься на улице и не важно как и не важно где. Можешь столкнуться в библиотеке, можешь в котокафе, а бывает, что и у себя в квартире по утрам.
Это же Казутора. Он одновременно везде и нигде, мелькает крашеной макушкой в толпе незнакомцев, звон его серёжки заставляет оглянуться в людской толкучке и общем гомоне в поисках его самого. Знакомый смех и интонации всплывают в совершенно разных местах, теряясь в чужих голосах и взглядах, растворяясь в толпе. Казутора — это едва мелькающий впереди огонёк, за которым не угнаться. Это знакомая мелодия, навеянная до тебя ветром из чьего-то окна.
Казутора — человек-ветер. Тот тип людей, которых Чифую никогда не понимал и встречал крайне редко. Однако почему-то сейчас он внушает спокойствие и решительность одними своими словами, и Чифую благодарен ему за это.
Успокаивает, а потом вновь исчезает без следа, гонимый и уносимый ветрами в чужую сторону. Куда они поведут его на этот раз? Кажется, он и сам не знает ответа на этот вопрос.
* * *
Чифую чуть не падает, столкнувшись с кем-то и очень неловко извиняясь. Ноги у него негнущиеся и какие-то деревянные, а сам он словно онемел. Добредает до онкологического отделения, скомкано поздоровавшись с медсёстрами, которые его уже за последние полгода успели запомнить. Они не подозревают, насколько сильно он желает не знать их имён и лиц, не водить с ними знакомств. Насколько желает сбежать отсюда и закричать от нахлынувшей паники, страха, боли. От этой горючей смеси, разрывающей его изнутри. Однако он ничем не выдаёт своих чувств. Толкает двери, заходя в онкологическое отделение и наконец собираясь с силами. Натягивает улыбку, вежливо приветствуя лечащего маму врача. Тот тоже улыбается, интересуясь как у Чифую дела в школе, как жизнь, как экзамены, предстоящие в этом году. Чифую отвечает, что всё хорошо, что не о чём беспокоиться, и они ведут эту милую беседу, стараясь не думать о том поводе, по которому они здесь оказались, по которому они вообще познакомились. Ведь мама Чифую умирает, и это не то, о чём хочет помнить каждый из них. Чифую стучится в безликую белую дверь, заскальзывая в палату матери, которую она делит с ещё одной старушкой. Присаживается на стул рядом с кроватью, улыбаясь, когда ему отвечают узнаванием и отблеском ласки в глазах. — Чифую, ты так быстро. Я же позвонила тебе всего полчаса назад, а ты уже тут. Необязательно было так спешит, — мама улыбается, а у Чифую на душе сразу теплеет, и сердце бьётся в этом болезненном приступе любви и заботы к матери. Замечает, как капельница тянется к бледной худой руке, протыкая иссхошую вену. Наблюдает за аппаратом жизнедеятельности, показывающего стабильную работу сердца. Немного успокаивается и ставит на прикроватную тумбу сумку с вещами, самостоятельно раскладывая вещи по полочкам, потому что маме нельзя подниматься с постели. На самом деле он старается не думать о том, что она просто напросто не в силах это сделать сама из-за слабости. — Тебе уже лучше? — с беспокойством спрашивает Чифую, положив голову на колени матери и найдя её иссохшую холодную ладонь на накрахмаленных стерильных простынях, несильно сжав. — Да, намного, — она мягко улыбается, но Чифую видит как глаза её вновь подёрнуты лёгкой пеленой от сильнодействующего обезболивающего. Они снова какое-то время молчат, и каждый думает о своём, пока мама не нарушает тишину своим сиплым слабым голосом: — Чифую, я попросила твою тётю приехать на следующей неделе, чтобы она смогла присмотреть за тобой. Кажется, врачи хотят положить меня надолго, — и снова эта самая нежная на свете улыбка, разбивающая Чифую сердце, заставляющая весь его мир треснуть и разбиться на осколки. Худые узловатые пальцы ворошат волосы Чифую, перебирая осветлённые пряди, пока сам он молчит, пытаясь переварить сказанное. Надолго? Видимо, в этот раз и вправду так, потому что когда маму в прошлый раз ложили недели на три в больницу, никакая тётя не приезжала. Но Чифую это не надо, он не хочет всего этого, не хочет родственников в квартире, обживающих всё по своему и пытающихся примерить роль единственного взрослого в его жизни. Пускай идут нахуй, они ему не нужны. Ему никто не нужен, только бы мама поскорее поправлялась. Он подождёт, он готов ждать хоть вечность. — Мам, может не надо? Я сам прекрасно справлюсь, в тот же раз всё прошло спокойно, — он чуть отрывает голову от простыней, заглядывая женщине в глаза. На самом деле пытается обмануть себя, убедить, что случай не критичный, что всё это ненадолго и никакой тёти ему соответственно не надо. Ждёт такого ответа от матери с какой-то робкой и хрупкой надеждой. И вновь получает эту улыбку, сглатывая и на секунду прикрывая глаза. Всё. Ничего уже не будет как прежде. — Чего ты так Чифую? Тебе же нужен рядом взрослый, который бы смог позаботиться о тебе, пока я буду в больнице. Не волнуйся, всё будет в порядке, — и она наклоняется, целуя сухими горячими губами его в лоб, совсем как в детстве, когда у Чифую наворачивались слёзы от разбитой коленки. Успокаивает, совсем не так как Казутора, но тоже действенно, так тепло и по-родному. Чифую только жмурит глаза, впиваясь полумесяцами ногтей в кожу. Обманывает. Ничего в порядке уже не будет. Ищет замену себе, хочет сплавить Чифую в чужие руки, чтоб он думать о ней забыл, чтоб оставил тут в одиночестве умирать. Но Чифую не хочет, изо всех сил брыкается и вцепляется мёртвой хваткой в чужую холодеющую ладонь. Нет, он не уйдёт, не покинет маму. Как бы она не пыталась оттолкнуть его от себя, чтоб потом не было так больно. Чифую чуть крепче сжимает чужую ладонь, шепча едва слышно, одними губами: «Прошу, просто позволь мне остаться». И ему позволяют.* * *
Казутора выжимает газ на байке, настойчиво игнорируя существование шлема и резко сворачивая на очередном повороте, слыша в след едва различимые за рёвом мотора маты и ругань водителей. Ему плевать. Уже на всё плевать. Однако сердце в груди срывается с места, пытается нагнать что-то, может мысли Казуторы, может его кукуху на Мальдивах. Врёт. Самому себе врёт. Боится он и от этого чувства хочет въебаться в ближайшую бетонную стену, чтобы был взрыв, пламя и крики. И сам Казутора. Такой разъёбанный, весь в крови и желательно мёртвый. В толпе незнакомцев всё пытается разглядеть светлую макушку с выбритым затылком и сам не знает зачем. Хочется крикнуть это имя, и чтобы кто-нибудь из безликого спешащего людского скопища обернулся и одарил его холодом льдистых глаз. Чуть поджал губы и свёл брови к переносице, хмурясь в своей извечной привычке. Но никто не откликается, никто не оборачивается, и все также остаются до безобразия безразличными, серыми, одинаковыми. А Казуторе от этого выть хочется, биться головой об стену, и кажется, если он вонзит себе в грудь нож посреди толпы, никто не заметит. Кто-нибудь, хоть кто-нибудь откликнитесь. Казутора очень не хочет ехать домой, но сам всё прибавляет скорость — может надеется, что ловкость его подведёт, и он всё-таки врежется в стену. Так, по совершенной случайности. Шрам на виске вновь прознает фантомной болью, а грудь стискивают эти невидимые оковы и цепи, не дающие вдохнуть. Казутора вновь задыхается. На последнем издыхании сворачивает в свой двор и бросает байк на парковке, неловко зацепившись ногой за подножку мотоцикла и рухнув на асфальт, ободрав колено. Сжимает ладони в кулак, подрагивая и рвано хватая ртом воздух, всё никак не в силах успокоится, пока на висках выступает холодный пот, а сердце бьётся так бешено, что кажется, оставило уже дыру в рёбрах. Отчаянно пытается набрать в грудь побольше кислорода, но лишь задыхается, а боль пульсирует неприятно в висках, руки дрожат как у пропитого алкоголика. Успокойся, успокойся, успокойся... Казутора повторяет эти слова едва слышно, сгибаясь пополам и завалившись боком на асфальт у байка, скрючившись в позе эмбриона и делая гулбокие вдохи и выдохи, пытаясь унять тремор. Глазами отчаянно рыщет на ладоне надписи, чуть успокоившись, когда находит их, и выводит ногтём знакомые кандзи, оставляя красные полосы на коже. Успокойся, успокойся, успокойся, успокойся... Он не знает сколько проходит времени. Может пять минут, может пятнадцать или полчаса. Казутора поднимается с асфальта, ощущая скованность во всём теле и бесконечную усталость, бессилие. Выныривает с парковки, радуясь, что никто не видел его, валяющегося на асфальте в судорогах между запаркованными машинами и байками. Посыпались бы ненужные вопросы. Казутора потирает предплечья, чуть зябнув непонятно от чего, хотя на улице разгар весны. Как-то заторможенно запускает пальцы в волосы, доставая оттуда пожухлую прошлогоднюю листву и соринки. Потом с запозданием вспоминает, что свою школьную сумку забыл у Чифую дома. Спустя секунду, думает, что похуй, что мобильник и ключи в кармане, а учебники и тетрадки ему нафиг не сдались. — Пацан, с тобой всё в порядке? — спрашивает пожилой мужчина хриплым прокуренным голосом, и Казутора узнает в нём дворника. В порядке ли он? Казутора бросает отстранённый взгляд на дворника, молча глянув на порванную штанину и стекающие струйки крови с коленки. Потом вновь мажет вскользь взглядом по лицу мужчины, пожимая плечами и заходя в подъезд. В порядке ли он он? Казутора и сам не знает. Знает только, что ему пизда, как только он переступит порог квартиры, которую упрямо отказывался назвать домом всю жизнь. Поднимается по ступенькам, слегка прихрамывая и с безразличием наблюдая как след из капелек крови тянется за ним по всем лестничным пролётам, пока он наконец не поднимается на седьмой этаж. Стоит перед дверью, гремя ключами в пальцах и размышляя стоит ли? Стоит ли вообще отворять дверь? Знает, что нет, что никогда не стоило это делать, но руки уже дрожаще вставляют ключ в замочную скважину, делая два оборота с характерным щелчком, которые звучят в этой тишине как выстрелы. Скрип и он оказывается внутри, неловко топчась на пороге и прикрывая за собой дверь. Сглатывает, чувствуя, что сердце вновь заходится в неестественном ритме, подступая к горлу. Квартира встречает его звенящим молчанием и холодным полом, от которого стынут ноги Скидывает у порога потрёпанные кеды и ступает голыми ступнями по дорогому ламинату, ёжась и оставляя за собой багровые следы от натёкшей крови. Успокойся, успокойся, успокойся. Вновь повторяет эти слова про себя как молитву, когда заходит в гостиную, зная, что там его уже ждут. Мог бы прошмыгнуть в ванну, умыться и засесть в своей комнате, но ноги безвольно ведут его на казнь, когда руки и мысли Казуторы слабеют, а разум застилает подкатывающая паника и животный страх. В гостиной обнаруживает отца в кресле с газетой в руках, демонстративно игнорирующего сына. Но Казутора то знает, что сейчас он вряд ли видит строки из газетных статей, вряд ли вообще понимает, что там написано, потому что злоба и ярость накатывает на него волнами огромного цунами. Отец однако ярость свою никогда не показывает, в минуты бешенства оставаясь спокойным как удав. Взрывается он не сразу, гораздо позже, так что даже не подумаешь, что в одну минуту ты отвечаешь на совершенно обыденные вопросы, а в другую — тебя со всего маху хватают за волосы, тянут и ударяют об угол стола. Но Казутора за столько лет уже научился определять, когда отец злился, хотя старался не показывать того. Пульсирующая жилка на шее, и крепко стиснутая челюсть его выдавали. Всегда выдавали. — Как дела в школе? — спрашивает мужчина совершенно невозмутимым тоном, для приличия перелистывая страницу газеты и прожигая взглядом на этот раз прогноз погоды на неделю. Для постороннего человека это совершенно обыденная семейная картина, когда родитель интересуется как у его ребёнка-подростка дела в новой школе. Казутора ведь проучился там от силы два дня, а уже прогуливает. Не стоит упоминать, что до этого он отсидел в исправительной школе два года. Обычный семейный разговор перестаёт казаться таким обычным. — Всё хорошо, — с паузой сухо отвечает Казутора, облизывая пересохшие губы и мечась взглядом по гостиной, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы не смотреть на мужчину в кресле. Жилка на шее отца от этого ответа забилась быстрее. — Настолько хорошо, что ты вчера решил не ночевать дома? — в голосе проскользнули сталь и холод — первые признаки надвигающегося взрыва. Казутора думает, что тот прав, что сюда он приходит именно только переночевать, а не для того, чтобы проводить здесь своё свободное время. Что ему делать в четырёх стенах в холодной квартире с риском попасться кому-нибудь из родителей на глаза? Вот Казутора и бродит по улицам после школы, занимаясь чем попало, лишь бы как можно позже вернуться к родителям. Вчера вот вообще не возвращался в квартиру, переночевал у Чифую, и так бы всю оставшуюся жизнь спал на его мягком ковре, просыпался бы вместе с ним и ел с наглостью кота завтрак, который ему тоже приготовил Чифую. И никаких криков, никаких гематом, рассыпающихся багрянцем на теле, и боли, всепожирающей и разъедающей его изнутри. Казутора молчит, поджимая губу, и уже ждёт. Знает, что отца больше всего на свете раздражает, когда на его вопросы не дают незамедлительного ответа или попросту игнорируют. Про Чифую рассказывать не хочется, будто бы если отец узнает про него, то доберётся своими длинными ручищами, сделает больно, заставит пожалеть о том, что он вчера приютил на одну ночь Казутору. Сам Казутора впрочем не особо сильно сомневается в том, что такой вариант возможен. По крайней мере Ханемия-сан уж точно позвонит маме Чифую, и спросит про этот случай. Казутора вообще не хочет, чтобы его отец трогал семью Мацуно, беспокоил хоть как-то их. Им и без того проблем хватает. Молчание затягивается, и отец с нарочитым безразличием откладывает газету на кофейный столик, доставая из кармана сигару, обрезая головку и закуривая. Отец отчего-то ненавидел обычные сигареты, и из командировок всегда привозит элитные кубинские сигары, затягиваясь ими в особо напряжённые моменты. Раскуривает неторопливо, пуская едкий дым в комнату. Казутора морщится, пытаясь не поддаваться подступающему кашлю. Знает, что сейчас должно произойти. Всё знает, но ничего не делает, чтобы это избежать. Может отец прав, может он просто больной, отбитый на голову и ему и правда место в психушке или тюряге? Мужчина откладывает дымящуюся сигару в пепельницу и встаёт с кресла. Подходит к Казуторе смотрит на него так внимательно, как-то даже оценивающе. Как удав на добычу. А потом бьёт наотмашь по скуле так, что сам Казутора пошатывается и падает на пол, даже не пискнув, когда колено простреливает болью. Лишь испускает сиплый вздох, когда в следующую секунду ему заряжают ногой в живот, выбивая нахуй всё дыхание. Скрючивается на полу, поджав колени к животу и прикрыв руками голову, слыша тяжёлое свирепое дыхание над собой и ощущая методичные полные ненависти удары и пинки. Ненавидит. Ненавидит так сильно, что готов убить. Казутора, блять, хочет стащить из комода в спальне отца заряженный пистолет, снять его с предохранителя, и выпустить всю обойму ему в лоб. Без жалости, с какой-то ненормальной жестокостью и болью. Пускай захлёбывается в крови, умирает, прочувствует всю ненависть Казуторы к нему. Пускай сдохнет, как последняя тварь. Казутора клятвенно обещает себе, что рядом с его телом выкурит пару едких сигарет, которые отец так ненавидит. Назло ему, назло всему этому чертовому миру. Гори оно всё адским пламенем.* * *
Чифую молча помогает маме складывать остатки необходимых вещей для длительного пребывания в больнице, остро ощущая каждым нервом как тикают часы, а секундная стрелка отсчитывает время, которого становится всё меньше и меньше. Почему эти чёртовы часы не могут просто остановиться? Мама сидит на кровати складывая в сумку аккуратные стопки одежды, компактно умещая их. Иногда поглядывает на Чифую, который переворошил все вещи в комоде, отсортировывая по указаниям матери её одежду на подходящую и нет. В основном проверку проходила удобная одежда, типа пижамы или спортивных штанов с бесформенными футболками. Не будешь же разгуливать по больнице в летнем платье? Чифую тянет время, иногда замирая и рассматривая очередную футболку матери, хотя видел их до этого раз сто не меньше на ней самой. Знает, что пока они собирают вещи, мама будет дома. Как только с этим будет покончено, она исчезнет, уносимая весенними ветрами, растворяясь в стенах больницы. Чифую пытается не думать об этом, но почему-то, когда он смотрит на маму, находящуюся дома, он думает, что больше сюда она не вернётся. Что собирает вещи, чтобы уйти навсегда, покинуть его. От этих мыслей настроение у Чифую портиться, а истерика подступает ближе. Ему хочется бросить всё, выхватить эту сумку для вещей из материнских рук, и отправить в дальний полёт в окно. Затем крепко обнять саму маму, прося её никуда не уходить, говоря, что это совершенно не нужно. Но даже так, он уже представляет эту ласковую улыбку, набившую оскомину в его сознании. Потому что эта нежность в улыбке всегда означает отказ. Мягкий, но отказ. Потому что тогда в глазах мамы тлеют тёплые огоньки слов: «Чифую, хватит валять дурака. Всё будет в порядке, я тебя очень люблю. Не стоит так сильно переживать». Вот Чифую и молчит, чтобы вновь не слышать этих слов, и не заставлять маму беспокоиться. Тяжело выдыхает, аккуратно складывая последнюю футболку и передавая в руки женщины, на мгновение коснувшись её холодной бледной ладони. Мама мягко улыбается, потрепав сидящего на полу Чифую по волосам, и осторожно уместив футболку в сумку. Слышится лязг молнии, и женщина уже хочет подняться с кровати, когда Чифую подползает ближе, обнимая её ноги и устроив голову на родных коленях, как-то отчаянно полной грудью вдыхая запах матери. Не даёт ей подняться, просто замерев в таком положении на пару минут и прикрыв глаза. Мама ничего не говорит, лишь молчит и заботливо перебирает его волосы, как тогда в больнице. Она любит это делать в моменты особой задумчивости и растерянности. — Ты так вырос, Чифую. Совсем уже взрослый, — замечает женщина, скользнув взглядом по сыну и вспоминая сколько за последнее время пришлось купить одежды из-за очередного скачка роста. — А я помню тебя таким маленьким, у меня на руках буквально помещался, когда только родился! Время порой так быстро летит, что не успеваешь заметит, как прошла вся жизнь, — мама улыбается горьковато-грустно, чуть прикрыв глаза и поглаживая Чифую по волосам, успокаивая. Совсем как в детстве, когда маленькому Чифую снились кошмары, и он крался ночью в постель матери, забираясь под одеяло и прижимаясь к самой родной на свете женщине в поисках безопасности и тепла, в поисках бесконечной любви и заботы, всегда получая это и даря то же самое в ответ. Но сейчас Чифую не хочет уходить, не хочет отпускать маму, как будто если позволит ей уйти, то уже больше никогда не увидет, никогда больше не почувствует родное тепло рядом. Он сильнее прижимается к ней, чуть крепче обнимая, пытаясь скрыть в этих жестах своё отчаяние и боль. — Чего ты, Чифую? — рука ласково касается щеки, а голубые глаза наполнены материнской любовью и бесконечной нежностью, от которой у Чифую щемит сердце и слезятся глаза. Нежелание отпускать маму ломается под этими эмоциями, осыпаясь ветхой пылью чувств. — Мне уже пора возвращаться в больницу. Ты же знаешь, врачи не хотели отпускать меня надолго. — Да, конечно. Я просто... — Чифую на секунду запинается, пытаясь подобрать объяснение своему поведению. Объяснение всем этим эгоистичным чувствам. Он замирает, на мгновение прикрыв глаза и выдохнув, прежде чем поднять голову с чужих колен и посмотреть на женщину. — Я просто люблю тебя, мам. — Я тебя тоже, Чифую, — мама касается своими сухими горячими губами его лба, оставляя там нежное касание, прежде чем отстраниться со словами: — Но мне правда пора, такси уже подъехало, — и Чифую не остаётся ничего другого, кроме как подняться с колен, выпуская женщину из объятий с горечью. Мама закидывает сумку на плечо, ещё раз поцеловав его в щёку, и машет на прощанье, улыбаясь этой своей самой нежной улыбкой, пока Чифую на грани истерики и одиночества в этом бесконечном мире тоже машет ей рукой в ответ, прощаясь. Прощаясь и силясь не закричать, не остановить маму, схватив её за руку и умоляя остаться, когда она скрывается за дверью, растворяясь и унося с собой аромат выпечки и чего-то родного, такого нужного и необходимого. Прошу, постой. Только не уходи, давай ещё немного побудем дома. Не оставляй меня, пожалуйста, мам. Только не бросай одного.* * *
Чифую два дня не выходит из дома после ухода матери, просто целый день лежа на кровати и пяля в потолок. Время от времени поднимаясь, чтобы покормить Пеке Джея или выпустить его погулять, тут же возвращаясь обратно в свою комнату. Телефон лежит рядом, недоступный для всех, кроме одного единственного номера. Под конец второго дня ему звонит мама и весело интересуется, как дела в школе. Видимо ещё ничего не знает, видимо ей пока не звонил директор. Чифую вздыхает, и бодрым тоном отвечает, что всё отлично, и что он как раз занимается уборкой квартиры к приезду тёти. Они говорят о чём-то ещё, Чифую уже и не помнит толком о чём именно. Помнит лишь, что обещал навестить маму вместе с тётей, как только та приедет в понедельник днём. Обещал ещё хорошо себя вести, пока он дома один и не приводить в квартиру одноклассниц. На этом моменте мама хихикает, а Чифую лишь возмущённо фыркает в трубку, переворачиваясь на живот и поглаживая шёрстку лежащего рядом Пеке Джея. Глупость какая. Все одноклассницы относятся к Чифую либо с опаской, либо с жалостью, либо с полным безразличием. В отвёт он лишь никак к ним не относится, не любит все эти жалостливые взгляды, брошенные на него. После этого разговора на третий день он всё-таки идёт в школу, с бесконечной усталостью отрываясь от постели и запихивая в себя за завтраком чай и старые холодные онигири, оставшиеся ещё с прошлой недели. Не заправляет постель, еле как стаскивает с себя привычную домашнюю одежду, сейчас больше похожую на пижаму, и подхватив школьную сумку, идёт в школу, а каждый шаг даётся ему с тяжестью и какой-то моральной болью. Его появление в школе вновь производит лёгкие шепотки — отголоски его двухдневного прогула. Чифую мрачнее тучи, когда переобувается, пытаясь не чувствовать чужие взгляды, направленные на его спину, пытаясь не слышать эти разговоры, перемывающие ему каждую косточку. Идёт в класс, и многие от него шарахаются, опасливо оглядываясь вслед — всё ещё какого-то чёрт помнят тот случай годичной давности, когда Чифую прямо в коридоре со всего маху врезал одному парню. Но это было так давно ещё до болезни матери и кажется, что в совершенно другой жизни. Со стороны, конечно, многим могло показаться, что Чифую ни с того, ни с сего просто шёл по коридору, а потом неожиданно вмазал одному пареньку промеж глаза, но они просто не понимают, что это на тот момент был вопрос жизни и смерти, и получил парень совершенно по заслугам. Кто-то хватает его за рукав пиджака, привлекая внимание, и Чифую с раздражением оборачивается, чувствуя, что сейчас и вправду бы мог ударить кого-то ни с того, ни с сего, просто потому что бесит. Всё и абсолютно каждый бесит. — Чифую, — это оказывается всего лишь Казутора. Звенит своей серёжкой и пристраивается идти рядом, пока Чифую пытается добраться до класса сквозь утреннюю толкучку учеников. — Тебя не было два дня, — даже не спрашивает, а констатирует факт. Чифую наконец вспоминает, что они одноклассники и это вполне естественно, что Казутора заметил его отсутствие. — Да, я знаю, — чуть огрызается, вопреки всему чувствуя себе намного менее раздражённым, стоит ощутить справа знакомое плечо и тепло чужого тела. Они наконец добираются до класса вполне себе целые и без потерянных пуговиц. Чифую тут же падает на своё место с тяжёлым вздохом, попутно доставая учебник и тетради. — Я у тебя в тот раз школьную сумку забыл, — сообщает Казутора, сидящий за партой перед ним, и сейчас развернушись лицом к Чифую. — Точно, я видел её, но совершенно не вспомнил про это сегодня, — Чифую припоминает, что в тот день, когда они с матерью собирали вещи, он случайно наткнулся на сумку Казуторы, но с тех пор это вылетело у него из головы. — Я хотел тебе позвонить, но у меня нету твоего номера, — сообщает Казутора и многозначительно вертит свой телефон в руках, показывая, что был бы не проч заиметь номер Чифую сейчас. — Ладно, заскочим вместе ко мне домой после школы за своей сумкой. А теперь записывай... — и диктует свой номер Казуторе, сам не зная зачем. У него контактов-то в записной книжке всего два: мамин и классного руководителя. Теперь вот ещё номер Казуторы есть, который он тоже зачем-то записал. После школы они до дома Чифую пешком, потому что Казутору после той ночевки наказали, отобрав ключи от байка на неопределённое время. Чифую чувствует себя из-за этого виноватым и пытается извиниться, а Казутора давит улыбку и прячет болезненный вздох, когда слишком резко дёргается в сторону Чифую, и все синяки и гематомы под одеждой отзываются тянущей болезненностью. По лицу отец никогда не бил. Заходят к Чифую и дома у него как всегда удивительно спокойно и тихо. А ещё не свойственный квартире беспорядок, который Чифую неловко прячет, раскидывая валяющиеся на полу вещи по углам своей комнаты. Они пьют чай там же, обжигаясь кипятком и играя в приставку. Чифую сидит в помятой и очень удобной футболке, из которой похоже не вылазил несколько дней подряд, потому что когда Казутора шутливо заваливается на него, пытаясь помешать пройти уровень, запах морского приза и прибоя особенно насыщенный и кружащий голову. От Чифую всегда пахнет необъяснимым ароматом моря. Ароматом свободы и вседозволенности. — Как твоя мама? — наконец интересуется Казутора, завалившись спиной на мягкий ковёр в комнате Чифую и чувствуя, что желудок до отказа набит крепким чаем и холодными онигири. После вопроса Чифую заметно как-то сникает, улёгшись рядом и смотря в потолок. — Её положили на длительный срок в больницу, хотят провести очередную химиотерапию. Пару дней назад она приходила забрать вещи, — поясняет он тихо, едва на грани слышимости и расстройства. Казутора поворачивает голову в сторону притихшего рядом Чифую, наконец догадываясь, почему его не было два дня в школе. Он просто переживал всё это время, лежал без всякого желания что-либо делать, хоть как-то двигаться, полностью вымотавшись и обессилев от постоянных переживаний за маму и тревожности. Только угроза того, что директор может побеспокоить больную мать, наполовину вывела Чифую из этого состояния. Казутора подполз ближе, звякнув серёжкой в приятной тишине и чуть соприкоснувшись плечом с плечом Чифую, привлекая к себе внимание. Чифую отрывает взгляд от потолка внимательно и чуть устало посмотрев холодными льдинками глаз на самого Казутору. — Всё будет в порядке, — шепчет он одними губами так убедительно и заверяюще, что Чифую верит каждому слову, вновь успокаиваясь и обретая безмятежность, чуть кивнув в ответ. Да, всё обязательно будет в порядке. Казутора уходит от Чифую уже ближе к семи часам вечера с сильным желанием вообще никогда не покидать стены этой квартиры и самого Чифую. Они прощаются, и Казутора идёт в сумерках по нагретым за день улицам, стараясь сильно не думать о пропущенных трёх звонках от родителей, уверяя себя, что ещё обязательно сюда вернётся. В конце концов на этот раз Казутора забыл свой школьный пиджак у Чифую дома. Конечно, же произошло это по совершенной случайности, не иначе.* * *
Чифую стоит на вокзале в толкучке ожидающих поезда людей, чуть обмахиваясь рукой из-за духоты и попивая холодную газировку, купленную в ближайшем автомате. Весна в этом году выдалась на удивление жаркой. Выжидающе смотрит на часы, уже устав торчать тут минут двадцать в ожидании поезда. Однако не может так просто развернуться и уйти — мама обидется, если узнает, что он не встретил тётю после долгой поездки. В конце концов будучи сёстрами в детстве они были очень близки и дружны. Несмотря на это, Чифую свою тётю видел крайне редко, от силы всего раза два-три за всю свою жизнь, да и то это было в далёком детстве. Из смутных воспоминаний выныривает молодое женское лицо, смазанное пеленой забывания. Чифую остаётся только надеяться, что он сразу узнает тётю, как только увидит её. Раздаётся методичный стук колёс по рельсам и толпа ожидающих на вокзале тут же обеспокоенно засуетилась, подходя ближе к краю платформы. Чифую облегчённо выдохнул, отступая чуть в сторону, чтоб его не задавили и внимательно вглядываясь в лица выходящих из вагонов людей. Его тётя выходит в числе последних, осторожно спускаясь на платформу и тащя за собой чемоданчик на колёсиках, набитый вещами — всё-таки она здесь на долгий срок. Женщина останавливается, скользя взглядом по толпе и пытаясь выцепить знакомое лицо. Чифую тут же поспешил подойти к ней, заметив, что толкучка заметно улеглась и дышать стало легче. — Здраствуйте, — приветствует свою тётю Чифую, неловко топчась на месте и от нервов сильнее сжимая в руках школьную сумку, перекинутую через плечо — занятия у него закончились полчаса назад и он сразу пошёл на вокзал Шибуя, чтобы не опоздать. Пришёл в итоге на двадцать минут раньше. — Привет, Чифую-кун, мы так давно не виделись, — Хитоми Нода натянуто улыбается, мельком окидывая оценивающим взглядом всего Чифую. — Ты так подрос за это время! Я помню тебя ещё младенцем, и мы кажется не виделись целую вечность, — и нервно смеётся, вцепившись крепче в ручку чемодана. Похоже ей так же неловко, как и самому Чифую. — Вы правы, если не ошибаюсь мы виделись последний раз лет семь назад или больше, — Чифую почёсывает затылок, понимая, что это сказал зря. Ведь этой фразой он излишне подчеркнул то, что за последнее время их семьи почти перестали общаться, несмотря на близкое родство. — Давайте я помогу вам донести чемодан, Нода-сан. — Ой, спасибо большое, он и вправду не лёгкий, — женщина вновь улыбается, отдавая чемодан Чифую и разминая затёкшую шею. Кажется она и вправду устала после долгой поездки. — И ещё... Можешь называть меня просто Хитоми, я всё же твоя тётя, а не незнакомая женщина, — скомканно сообщает она, постукивая каблуками по выложенной на главной улице недавно новой плитке. Чифую думает, что она очень молодая. Не то, чтобы у Чифую было много родственников для сравнений, но его мама намного старше своей младшей сестры. Вроде бы Хитоми всего тридцать пять? Если это так, то разница в одиннадцать лет вполне велика для сестёр. Были ли они вообще близки? Чифую фыркает, когда новоявленная тётя, устав от повисшего молчания, начинает неуклюже расспрашивать Чифую про школу и друзей. Ох, она же совершенно не знает, что её племянник, который только вчера по её словам сидел у неё на коленях и так мило что-то ворковал, вырос и был отъявленным хулиганом в средней школе. Правда за последние полгода пыл поутих из-за болезни матери, но плохая репутация никуда не делась. Откуда ему в таких условиях заиметь друзей? Когда он в плохом настроении от него полшколы шарахается, а в остальное время все просто косятся, перешёптываются и жалеют его, отчего Чифую вновь начинает злиться. И так по кругу. Как у него дела в школе? Всё хорошо. А учителя какие? Нормальные, иногда кричат, но вполне хорошие. Ну а успеваемость у Чифую какая? Не идеальная, но тоже сойдёт. А друзья-то есть? Да, конечно, каждые выходные ходим с ними гулять. Иногда они заваливаются к Чифую домой и они вместе просиживают вечера за игрой в приставку. В общем, обычная жизнь обычного токийского мальчика-подростка, что ещё надо для счастья? Хитоми на его сухие шаблонные ответы лишь осекается, замолкая и прекращая задавать другие вопросы, уловив настрой Чифую. Новоявленные, придуманные из воздуха друзья машут Чифую, попивая коктейли на Мальдивах вместе с его кукухой и передавая тёте Чифую привет. Сам Чифую недовольно поджимает губы, радуясь, что намёк понят, и Хитоми наконец прекратила задавать свои скучные бесполезные вопросы, отстав от него. В таком неестественном молчании они проводят весь путь до больницы, в которой лежит мама Чифую. Идут в онкологическое отделение, пока почти весь медперсонал успевает поздороваться с самим Чифую, скользя любопытными взглядами на его тётю. Чифую понимает, чем обусловлены такие взгляды, заставляющие Хитоми нервно оглядываться. Для начала чисто объективно Хитоми Нода симпатичная молодая женщина. Пожалуй она даже не тянет на тридцать по внешности. Да и в конце концов никто ни разу не видел, чтобы Мацуно-сан навещал кто-то, кроме её сына. — Здраствуй, Чифую-кун, — слышится приятный мужской голос, и Чифую приветливо улыбается подходящему к ним лечащему врачу его мамы, здороваясь. — А это твоя сестра, не так ли? — и доктор переводит любопытный взгляд на женщину рядом. Что ж, вполне возможное предположение, учитывая, что мама Чифую достаточно поздно его родила. Почему бы не существовать и старшему ребёнку, обучающемуся в университете где-то в другом городе? — Нет, это моя тётя, — Чифую вновь расплывается в какой-то ядовитой улыбке, понимая, что она выглядит пожалуй слишком молодо. Хитоми на эту неловкую ошибку врача лишь смеётся, говоря, что её часто путают со студенткой. Идёт обмен любезностями и знакомство, пока Чифую раздражённо стоит рядом, нетерпеливо бросая взгляды на обоих. Хорошо хоть в больнице работают кондиционеры и здесь значительно прохладнее, чем на улице. Наконец всё это заканчивается и они входят в палату мамы. Чифую тут же обеспокоенно вглядывается в каждую чёрточку, пытаясь заметить ухудшение или улучшение состояния. Однако вроде бы ничего не поменялось с их последней встречи. Чифую лишь облегчённо выдохнул, сразу усаживаясь на край кровати матери, с нежностью заглядывая ей в глаза и болтая ногами в воздухе, немного не доставая до пола. Тётя вновь натянуто улыбается, слышатся радостные возгласы, объятия, счастливо горящие взгляды. Хитоми усаживается на стул, рядом с постелью больной, расспрашивая маму про жизнь. Потом немного рассказывая о себе, упомянув, что с её мужем всё в порядке и он согласился на это время присмотреть за их пятигодовалым сыном, работая теперь из дому. Чифую скучает, наблюдая за этим воссоединением семьи, в полуха слушая их воспоминания из совместного детства. Хотя таких воспоминаний оказалось не так уж и много, в конце концов разница в одиннадцать лет даёт о себе знать. После всего две женщины начинают о чём-то перешёптываться, иногда чуть хихикая и бросая на него многозначительные взгляды. Чифую даже немного обижается на маму за это предательство, сидя на дальнем краю постели и рассматривая узоры на шторках у окна. Обсуждают тут его в его же присутствии. На последок, когда тётя уже выходит из палаты, мама ловит запястье Чифую, останавливая, и не давая ему уйти. Чифую тут же подходит ближе к постели, смотря на маму как-то жалобно. Может всё-таки не надо ему никакую тётю, может он сам как-нибудь справиться? — Чифую, я понимаю, что ты почти не знаешь Хитоми и относишься к ней с настороженностью, но она хороший человек. Она сделала мне огромное одолжение, согласившись присматривать за тобой в течение пары месяцев, пока я буду на лечение, оставив дома в Осаке сына и мужа. Так что постарайся подружиться с ней, будь хорошим мальчиком, я же знаю, что ты это можешь, Чифую, — она заботливо поправляет ему воротник школьной, рубашки вздохнув, когда заметила, что галстук Чифую опять завязал кое-как, поправляя и его. Мама смотрит на него с надеждой в глазах, такой просящей, что Чифую, сглотнув, согласно кивает. Матери он никогда особо отказывать не умел. Выходит он из палаты всё ещё ощущая тепло чужих рук на коже с мыслью о том, что хотя бы ради мамы он попытается подружиться с Хитоми. Может она вполне нормальная, а он даже не разобравшись уже грубит и огрызается. Только к пяти часам вечера они оказываются дома, и Чифую запускает тётю внутрь, вручив запасные ключи, как велела мама. Хитоми располагается в комнате матери, пока Чифую запускает её туда скрипя зубами. Но конце концов не спать же ей в гостиной на маленьком неудобном диване. Чифую оставляет её там обустраиваться, а сам уходит к себе в комнату, с наслаждением ослабляя галстук на шее и скидывая с себя школьный пиджак. Переодевается, рыская по комнате в поисках домашней футболки. Наконец находит её, и натягивает на себя, когда слышит вибрацию мобильника, лежащего на кровати. Хмурится, думая, кто вообще мог ему написать, открывая сообщение. Казутора [17:08]: Чифую, я кажется забыл у тебя свой пиджак Чифую переводит взгляд на чужой школьный пиджак, действительно висящий на спинке стула. Цыкает, печатая ответ и думая, что Казутора забывчивый дебил. Странно, что он вспомнил о своём пиджаке только спустя два дня. Чифую [17:09]: Ты издеваешься!? Как можно вечно забывать свои вещи в чужой квартире? Чифую [17:13]: Чего молчишь? Тебе завтра пиджак в школу занести или ты сам сейчас за ним придёшь? Казутора [17:13]: Я сам зайду, жди Чифую закатывает глаза, отбрасывая телефон обратно на кровать. Казутора просто невозможный. Невозможный дурак, не иначе. И не лень ему сейчас переться до квартиры Чифую? Похоже Казутора живёт не так уж и близко от школы, раз почти каждое утро приезжает на байке, кроме тех дней, когда он наказан и ключи от мотоцикла у него отняты. Неужели пойдёт пешком под вечер только ради пиджака или ключи ему всё-таки уже вернули? Проходит минут двадцать, прежде чем раздаётся звонок в дверь. Тёта обеспокоенно выглядывает из соседней комнаты, спрашивая кто бы это мог быть. — Это мой друг пришёл, он у меня в прошлый раз свой пиджак забыл, — коротко поясняет Чифую, замечая, что Хитоми успела переодеться в однотонную домашнюю рубашку и джинсы, оставив наконец свой строгий деловой наряд в ящике комода. Такая неформальная одежда молодила её ещё лет на пять. Чифую открывает наконец двери, устав от настойчивого звонка. Похоже Казутора всё-таки пришёл на своих двоих, раз путь занял у него так много времени, а рёва двигателя байка Чифую под своими окнами так и не услышала. — Ты что, пешком до меня пёрся? Совсем что ли дебил, я бы завтра сам в школе твой тупой пиджак тебе бы отдал... — начинает ворчать Чифую, но тут же обрывается, взглянув на лицо Казуторы. — Тебя кто так? — спрашивает осторожно, даже как-то робко, рассматривая кровоподтёк над правой бровью, и чуть припухшую скулу с левой стороны. — С лестницы упал, — врёт Казутора, и глазом не моргнув, чуть улыбаясь уголками губ, всем своим видом пытаясь показать, что всё в порядке. — Ага, ври больше, — недовольно фыркает Чифую, хватая это недрозумением за запястье и затаскивая в квартиру, захлопнув за ним дверь. Быстро ведёт в свою комнату, чтобы тётя не видела побитого Казутору и не задавала лишних вопросов. — Чифую, твой друг хочет чаю? — в догонку спрашивает его Хитоми, застыв коридоре перед захлопнувшейся дверью. — Нет, он не голодный. Мы посидим немного, пообщаемся, в приставку поиграем, — бормочет Чифую, растерянно осматривая свою комнату в поисках хоть каких-нибудь медикаментов. — Хорошо, зови, если всё-таки проголодаетесь, — чуть потоптавшись в коридоре, выдаёт женщина, вздохнув, и судя по шагам, обратно вернувшись в комнату матери. Чифую тут же облегчённо выпускает весь воздух из лёгких, рассеянно запустив пятерню в волосы и переведя взгляд на сидящего на ковре Казутору. — И что мне с тобой делать, скажи? — Не знаю, не ругайся только сильно, хорошо? — Казутора поджимает к себе поближе ноги, поудобнее устраиваясь на мягком ковре и внимательно вглядываясь в сосредоточенное лицо Чифую своей всепожирающей тьмой зрачков. Сам Чифую опускается на корточки перед Казуторой так, что глаза их оказываются на одном уровне. Пару секунд в тишине они смотрят друг на друга, не решаясь нарушить молчание. — Вот и я не знаю, — наконец вздыхает Чифую, устало ущипнув себя за переносицу. Поднимается на ноги, решив проскользнуть в ванну за аптечкой, не вызывая особых подозрений, пока тётя до сих пор раскладывала свои вещи в комнате матери. Возвращается через минуту, поверх всего прочего захватив ледяную банку газировки из холодильника, тут же кинув её Казуторе. — Приложи к щеке, чтобы ещё сильнее не распухла, — и Казутора послушно прикладывает ледяную банку к коже, чуть вздрагивая от резкого контраста температур. Чифую меж тем устраивается на полу напротив него, разложив перед собой содержимое аптечки и задумчиво разглядывая его. Потом берёт ватку, смоченную медицинским спиртом, осторожно касаясь скулы Казуторы, чтобы тот не вертелся и не дёргал головой. — Не матерись только, ладно? И постарайся быть потише, — предупреждает его Чифую, прежде чем начать аккуратно обрабатывать рану над бровью. Смывает лишнюю кровь, уже начавшуюся сворачиваться, обрабатывает края, слыша тихое шипящее «блять» со стороны Казуторы, и наконец отстраняется, осматривая парня перед собой на наличие ещё возможных ран. Удовлетворённо кивает, вынося вердикт: — Жить будешь. — Спасибо, ободрил, — иронично замечает Казутора, отнимая от щеки уже начавшуюся нагреваться банку колы. Опухоль на скуле заметно спала и покраснение прошло. — Может всё-таки выпьем её? — спрашивает Казутора, вертя в руке банку газировки. Чифую соглашаются и они выпивают её на двоих, довольствуясь приятной прохладой, разносимой по телу. Обжигающий закат занимается где-то на горизонте, отбрасывая огненные блики на обои и лица двоих подростков. Чифую задумчиво смотрит вдаль, прислонившись плечом к плечу Казуторы и тут же ощущая ответное тепло чужого тела. — Кто тебя так? — спрашивает чуть слышно, не спеша повернуть голову в сторону самого Казуторы, наблюдая за заходящим светилом. — Я упал с лестни... — начинает было снова он, но Чифую его обрывает: — Это я уже слышал, — резко замечает Чифую, наконец полностью развернувшись в сторону Казуторы и пытаясь уловить эмоции на его спокойном умиротворённом лице. Кажется, ему действительно нравилось наслаждаться закатом. — Хватит врать, просто скажи правду, — и после этих слов Казутора хмурится поворачиваясь наконец к Чифую и пристально смотря на него, прежде чем через некоторое молчание выдохнуть: — Отец. Чифую молчит. Казутора тоже. Они смотрят друг на друга слегка испуганно-серьёзно, не совсем понимая, что делать с полученной информацией. Казутора сглатывает, чувствуя как сердце бьётся снова где-то в глотке, и нащупывает выведенные на тыльной стороне ладони кандзи, пытаясь успокоить надвигающуюся панику. Только не сейчас, только не перед Чифую. Чифую наконец понимает, что Казутора пришел к нему вовсе не из-за забытого пиджака. Был ли это бессознательный крик о помощи или просто избегание опасности, этакий побег от реальности? — Кто та женщина? Твоя тётя? — нарушает тишину Казутора, переводя тему и откидываясь назад, улёгшись на ковёр. Чифую следует его примеру, плюхаясь рядом, раскинув руки в разные стороны. — Да. Будет за мной присматривать, пока мама в больнице, — поясняет лениво и как-то даже нехотя, рассеянно рассматривая потолок своей комнаты. — Она красивая, — замечает Казутора, отстранённо проводя параллель внешности тёти Чифую с внешностью полуобнажённый девушек на его плакатах. Те же светлые волосы и молодое красивое лицо, тронутое здоровым загаром. И мама у Чифую красивая, но её красота домашняя, уютная и греющая в холодные дождливые дни. И сам Чифую тоже красивый с искристыми льдинками глаз и серёжкой в левом ухе. С бритым затылком и осветлёнными волосами. Может внешность у него в чём-то неформальная и какая-то даже грубовато-подростковая, но приятная глазу и внушающая доверие. По крайней мере такому человеку хочется доверять, не то что Казуторе. Его в исправительной школе всегда избегали. Даже те, кто не знал о резких перепадах настроения и жестокости. Может чуяли в нём что-то ненормальное, отклоняющееся от нормы, может в глаза заглядывали, и видели там одну бесконечную чёрную дыру, вселенское прожорливое зло и недобрые огоньки зарождающегося безумия в пульсирующих зрачках. Интересно, Чифую видит всё тоже самое? Если да, то почему до сих пор не боится Казуторы, не шарахается на любое его движение и расслабляется рядом с ним, засыпая и подставляя беззащитную спину? Совсем не чувствует этого, совсем не чувствует опасности и доверяет? — Да, красивая, но мне не нравится, — легко говорит Чифую, с каким-то безразличием скользнув взглядом по времени на мобильнике, показывающим уже шесть вечера. — Ты любишь женщин постарше? — ехидно спрашивает Казутора, лукаво прищурившись и повернув голову в сторону лежащего рядом Чифую. Тот заметно раздражается, приподнимаясь на локтях. Явно нарывается, не иначе. — Или может тебе нравятся парни?.. — договорить Казутора не успевает, потому что Чифую наваливается сверху, хватая его за ворот футболки, чуть краснея от злости: — Ах ты придурок! И что на тебя нашло?! Мало что ли синяков сегодня получил? — а Казуторе весело, Казутора совершенно счастливо смеётся, пока Чифую чуть встряхивает его за плечи, стараясь привести в нормальное состояние. Но Казутора не хочет так просто сдаваться. Между ними завязывается небольшая возня на полу, в ходе которой Чифую получает коленом в лоб, а Казуторе прилетает локтём под рёбра. Они также быстро прекращают только начавшиеся боевые действия, чуть запыхавшись и раскрасневшись от весенней духоты. На лицах обоих улыбки, пока Казутора развалился поперёк лежащего на полу Чифую, вытянув руки и ощущая приятное биение чужого сердца под собой и эти мерные успокаивающие вдохи и выдохи. В дверь неожиданно стучатся. — Мальчики, у вас там всё хорошо? Я слышала странный шум. — Всё в порядке, мы просто дурачились, — через секунду отвечает Чифую, сдувая прилипшую ко лбу пряд волос. — Чифую, а как зовут твою тётю? — интересуется Казутора, звенькнув серёжкой и всё ещё не желая никуда слезать с Чифую, слыша неуверенное топтание у двери. — Хитоми Нода, — совершенно невозмутимо отвечает парень, когда дверь скрипит, нерешительно отворяясь, и в комнату заглядывает Хитоми. — Может всё-таки выпьете чаю, а то Чифую как пришёл со школы, так и не ужинал, — предлагает женшина, любопытным взглядом скользя по обстановке комнаты, и наконец взглядом останавливаясь на двух парнях, лежащих на полу. Оценивающе оглядывает Казутору, его частично крашеные волосы, серёжку-колокольчик в ухе и проглядывающую на шее татуировку тигра, так сильно бросавшуюся в глаза незнакомцам. Чуть хмурится, сводя брови к переносице. Ну, Казутора всегда умел непредумышленно настроить людей против себя одним своим внешним видом. Особенно людей зрелых. Особенно тех, кто придерживается традиционных взглядов. Для них Казутора, который к своим неполным пятнадцати годам уже успел два года отбыть в исправительной школе за убийство с кражей со взломом, набить татуировку на шее, покрасить волосы и носить примечательную серёжку. Особенно сильно людей возмущала татуировка и два года исправительной школы к пятнадцати. Вот вам позор молодого поколения — Казутора Ханемия собственной персоной. Тот самый плохой пример, которому ни в коем случае не стоит следовать, когда выбираешь свой жизненный путь. — Спасибо за заботу, Нода-сан, я и вправду не прочь выпить чаю, — отвечает Казутора этим своим излишне вежливым тоном, сверкая улыбкой, чуть склонив голову. Чифую под ним тихо выругивается, незаметно и очень болезненно ткнув его под рёбра. Казутора даже не повёл бровью на это действие, про себя подумав, что просто обязан ответить тем же чуть позже не при свидетелях. Вот так и получается, что пьют они чай в напряжённо-натянутой атмосфере, состоящей из неловких молчаний и неуклюжих вопросов про Казутору. Что-то касаемо его родителей и успеваемости, Казутора если честно не вслушивался, просто улыбаясь на каждый вопрос и кивая головой. Чифую неловко сидел у стенки, застрявший между двумя мирами своей жизни: с одной стороны Казутора, с другой — родственники в виде тёти. На самом деле, Чифую во время милой беседы этих двоих пару раз успевает чуть чаем не захлебнуться, зайдясь в кашле. После чая вновь идут в комнату Чифую, когда время близится к семи вечера. Казутора растерянно подхватывает свой мобильник с пола, мельком взглянув на пять пропущенных. Чифую заглядывает ему через плечо, чуть щурясь. Кажется, дела плохи. Очень хочется надеяться, что Казутора не придёт завтра в школу с переломом из-за совершенно "случайного" падения с лестницы. Что Казутора вообще завтра сможет прийти в школу. — Разругался с родаками? — негромко спрашивает Чифую, не зная, можно ли ему вообще интересоваться о таком. — С отцом. У нас с ним довольно часто возникают подобные... споры, — чуть задумавшись, сообщает Казутора, со вздохом подхватывая свой "забытый" пиджак. — А как на это реагирует твоя мама? — Чифую сидит на полу, вытянув ноги и оперевшись руками за спиной. Смотрит пристально на стоящего рядом Казутору, и тот видит, как у Чифую в глазах мелькают обрывки мыслей быстро-быстро, отдаваясь во взгляде искрами, как рыбы, которых невозможно поймать в пруду, и они всегда выскальзывают в последний момент из руки, звонко шлёпнув хвостом. Интересно, о чём вообще думает сам Чифую, что творится у него в голове? — Мама... Обычно она старается не замечать наших ссор, чтобы не быть втянутой в перепалку. Мама считает, что у меня просто буйный переходной возраст и с надлежащим воспитанием и взрослением это пройдёт. Вот отец и воспитывает, — Казутора вновь тяжело выдыхает, на секунду замерев и прикрыв глаза. Подальше отгоняет неприятные воспоминания и продолжает собирать свои вещи, раскиданные по всей комнате Чифую, чтобы больше не доставлять ему проблем из-за забытых вещей. Игры и лёгкий обман это конечно весело, но всему приходит конец и грань, когда стоит прекратить. Подхватывает с пола выпавшую зажигалку, пряча её обратно в карман и понимая, что всё. Что настало время уходить. Всё-таки это особое умение — выбирать идеальное время, когда стоит покинуть гостеприимных хозяев. Вот и Казутора не хочет злоупотреблять добротой Чифую, не хочет становиться надоедливым гостем и обременять его своим присутствием. Он и так уже один раз у него ночевал, а через несколько дней вновь завалился в квартиру из-за забытой школьной сумки. Теперь вот опять чай пьёт. Взрослые всегда любили говорит Казуторе: «В гостях хорошо, а дома лучше». Казутора ещё тогда, в детстве понял, что это нифига не так, что его где-то наёбывают. Что весь мир где-то наёбывают и даже не стыдятся. Ведь лучше было везде, только не дома. Однако каждый раз, вновь и вновь приходилось возвращаться в квартиру с холодными полами и улыбками, такими, от которых зябнешь, и начинают мёрзнуть пальцы и кончик носа, а ступни леденеют. Вот и теперь сердце неприятно сжимается от этого осознания, пока Чифую молчит. Лучше бы уже сказал что-нибудь, закатил бы раздражённо глаза и поскорее вышвырнул Казутору из своей квартиры. Так было бы легче уйти, легче и гораздо проще. — Но ведь это не повод бить собственного ребёнка, — тихо говорит Чифую, подтягивая ноги ближе к груди, и всё также сидя на полу. Выглядит он сейчас как-то беззащитно и слабо, подставив открытую спину всему миру и становясь будто бы в разы меньше. Потом поднимает глаза и цепляет взгляд Казуторы, смотря в самую душу своими холодными льдинками, своими тысячами зимами, а совершенно один тигр вновь теряется в этом бесконечном снегу, вновь не может найти дорогу. Ну что ты смотришь так проницательно, будто всё на свете знаешь и про меня и про других. Разозлись, обматери и выставь за порог собственного дома, сказав больше никогда тут не появляться. Пожалей, не заставляй насильно просить выгнать меня. Я же сам не могу, совершенно ничего не могу — ноги деревянные, не двигаются, руки и воля слабые, чтобы уйти оттуда, где хорошо. Ну же. — Мне пора, — с трудом произносит Казутора, сглатывая. В этот момент перегрызает все свои тёплые чувства к Чифую и его комнате, убеждая себя, что ему не надо это всё, что пора возвращаться туда, где его всегда ждут родители. С плохими намерениями, но ждут. На негнущихся ногах поворачивается в сторону двери, и даже делает целый шаг по направлению к выходу, и это поистине целый подвиг, когда его прерывают очень резко и настойчиво, хватая за рукав футболки и вновь не давая никуда уйти. Казутора оборачивается, видя лицо Чифую близко-близко и имея возможность разглядеть едва заметные крапинки веснушек на его носу. Сам Чифую выглядит испуганно-отчаянным, но решительным, будто бы сам не ожидая от себя таких действий. Потом тряхнув головой, более настойчиво и в то же время умоляюще смотрит на Казутору, произнося эти проклятые слова в повисшей между ними звенящей тишине: — Казутора, останься сегодня со мной. Не уходи. И Казутора, как бы он не хотел, ничего больше не может поделать с собой. Он сдаётся на милость Чифую, но сам почти не расстраивается. В конце концов всякое в жизни бывает. Вот только кому это больше надо: самому Казуторе, или же всё-таки Чифую?
Примечания:
В этот раз как-то без особого стекла и рефлексии. Даже почти всё по лайту, без особых углублений в эмоциональный мазохизм)
