Всадники постапокалипсиса

      Все когда-нибудь задавались вопросом, какова же жизнь после апокалипсиса. Я бы в красках расписал все это, только вот цвета было бы всего два: радиостудии, в которой я работаю всю жизнь и цвет пустоши, которую мне, к сожалению, пришлось повидать. Моя жизнь была серой, в прямом смысле этого слова. Она бы и оставалась таковой, если бы я не встретил её. Говорят, случайная улыбка самая искренняя, а случайный взгляд самый яркий. Наша встреча была случайной. А какой еще она могла бы быть в подземном убежище, где табличка на твоей груди с параметрами определяет все за тебя? Всю твою жизнь, работу и даже семью. Порой мне казалось, что умереть — лучшая участь, чем моя жизнь здесь. Умереть, как моя мать. Я помню этот день очень ясно, как будто это было вчера. Тогда прошел год после катастрофы и мы наконец-то узнали об убежище. Дорога туда была долгой и как никогда опасной, в конце концов на каждом тебя поджидали, затаившись, такие твари, каких свет не видал. Чудо, что мы дошли практически без единого увечья. Не считая моей подстреленной руки, конечно. Но мама погибла совершенно дурацким образом, прямо у самой двери в убежище. Я понятия не имею, кто ее убил, но совершенно точно хочу сказать «спасибо» своему инстинкту самосохранения, не давшего мне оплакивать ее тело прямо там. Меня могли бы убить вместе с ней, если бы двери не открылись через пару секунд и две женщины, охранявшие вход, не начали сумасшедшую безразборную стрельбу по разбойникам. Я помню все: животный страх, заставляющий задыхаться, трясущиеся руки, безумно барабанящие по железной двери и боль. Боль везде. Боль от потери, от полученной радиации, от пули в моей руке. Этот день — одно из немногих ярких воспоминаний до всего случившегося. Удивительно, но сейчас это событие дарит мне облегчение. Тогда я чувствовал хоть что-то, кроме желания забыться сном. Каждую ночь, лежа на жесткой койке в жилой комнате своего этажа, слушая храп соседа слева, я вспоминаю моменты из прошлой жизни. Я стараюсь вспоминать их по одному, иногда даже растягивая на несколько дней, смакуя каждое чувство. Потому что воспоминания — единственное, что у меня осталось. У людей, живущих в убежище, не было ничего. И смысла тоже. Но все почему-то притворялись, что счастливы быть тут, что так и надо. Они все жили иллюзией, и меня это раздражало. Хотелось подойти к одному из них, хорошенько встряхнуть за плечи и снять чертовы розовые очки. Это раздражение пробиралось под кожу каждый раз, когда я слышал очередное веселое «Доброе утро!» от своего коллеги. Неужели они не видят, не понимают? Неужели не осознают, что каждый их день похож на предыдущий, что еда каждый день одинакова, что они никогда не увидят, как вырастут их дети? Кажется, у меня тоже был ребенок. Я не знаю, сын это или дочь, нам о таком не сообщают. Помню только ту девушку и мое безразличие. Да, мне было абсолютно плевать на происходящее, потому что я знал, что это всего лишь для продолжения рода. Так делали со всеми и в этом ничего особенного нет. Она, кажется, тоже знала это, а потому даже не снимала своего платья. Признаюсь, я бы хотел увидеть своего ребенка. Ему бы сейчас было десять. Я не видел ни одного ребенка в убежище, за исключением её. Да, она была именно ребенком, потому что когда мы познакомились, ей только-только исполнилось шестнадцать. Это еще одна вещь, которую я не забуду никогда, которую могу вспоминать хоть каждую ночь и мне не надоест. Нашу встречу. Мне тогда было двадцать четыре. Я работал в ненавистной радиостудии, занимаясь сущей ерундой: трансляцией одной и той же записи в течение каждых десяти минут и заполнением никому не нужных отчетов о моей деятельности. Мой жизнерадостный сосед благополучно слинял обедать на целый час, хотя отведено было всего полчаса. Мне было абсолютно все равно, потому что на работе я особо не напрягался, да и смысла ждать обеда все равно не было, кормят ведь одним и тем же. Я бездумно раскачивался на стуле, поглядывая на таймер. Прошла всего минута после последнего вещания. Оставалось девять. Я любил считать секунды до следующего оповещения, это хоть как-то занимало мозг. А потом зашла эта девчонка, неся с собой швабру и ведро со странного цвета водой. Я не обратил на нее никакого внимания, продолжая бездельничать. Уборку здесь проводили раз в неделю. Либо робот, которого называли Мистером Помощником, либо абсолютно бесполезные и непримечательные люди. Я бы, наверное, тоже стал уборщиком, если бы не цифра 5 напротив слова «Харизма». Сущий бред. Я был абсолютно не харизматичным человеком, но почему-то Смотритель посчитал иначе. Можно сказать, мне просто повезло. Я бы так и не удостоил ее своим вниманием, если бы не какие-то звуки с ее стороны. Это была музыка. Я не слышал ее… девять лет. Сердце пропустило удар. У нее были наушники с плеером. У нее были чертовы наушники с плеером. В моей прошлой жизни я бы не обратил на них никакого внимания, но сейчас эти вещи были доказательством того, что у многих здесь была другая жизнь. Нормальная. Когда ты слушаешь музыку, смотришь фильмы, читаешь книги. Жизнь до ядерной войны. Я сглотнул тяжелый ком в горле.  — Где… Где ты это взяла? — Севшим голосом обратился к девчонке. Она достала один наушник и повернулась ко мне. Огромные серо-зеленые глаза уставились в мои карие. Я позволил себе разглядеть ее лицо. Ничего примечательного: круглое лицо, длинный нос, редкие брови, песочного цвета волосы, тонкие губы и слегка покрасневшие щеки.  — Нашла в кладовой пару дней назад, — слегка смущенно и сконфуженно отозвалась она, — Только не ругайте меня, взрослые разрешили оставить. Странная она была какая-то. Затравленная, что ли. Она, должно быть, родилась в довоенное время, а выросла в убежище. Я понимал, почему девчонка такая тихая. Для ребенка ядерная война — это чудовищный стресс.  — Я и не собирался тебя ругать. А можно… я послушаю? — Немного нерешительно попросил я. Ее глаза распахнулись еще шире и заблестели радостным огнем. С ней, наверное, никто не разговаривал. Как и со мной, в принципе. Ситуация была до ужаса странной, но мне нравилось. Беседа — это было что-то новое.  — Конечно-конечно. Она аккуратно положила швабру на пол и тихо подошла ко мне, доставая второй наушник. Взяв свободный стул на колесиках, девочка села напротив меня. И наконец отдала такой желанный сейчас плеер. Когда я брал его, мои руки дрожали в предвкушении. Я давно не чувствовал что-то настолько ярко. Такая простая вещь казалась пределом моих мечтаний. Плеер был отголоском моей довоенной жизни. Я все такими же трясущиеся руками надел наушники, вспоминая, как делал это каждый день раньше. Я поднял на нее глаза и увидел на устах девчонки легкую, почти незаметную улыбку. Она наверняка знала, что это за вещи и что они значат для таких, как мы. Мое сердце забилось в два раза чаще, когда я услышал музыку. О, песня была мне знакома. Даже была одной из моих любимых. «Keep yourself alive» от Queen. Будучи подростком, я обожал эту группу и всю их музыку.  — Это же Queen… — Пораженно уставился я на нее. Неплохой такой плеер она нашла. Вместе с музыкой мое тело заполняли давно забытые чувства. Мне неимоверно хотелось петь и танцевать. А еще я впервые за долгое время вспомнил о своей гитаре. Когда-то я играл. И тогда мое тело распирало от желания сделать это снова. Ощутить кончиками пальцев жесткие струны, оставить пару мазолей и порезов, в конце концов. Сделать что-то нормальное и обыденное, лишь бы подарить себе ощущение, что все еще можно вернуть, что ничего не кончено. Мне впервые захотелось пожить иллюзией.  — Что? — Девчонка глуповато захлопала огромными глазами и заинтересованно придвинулась чуть ближе, так, что ее колени едва ощутимо касались моих. От такого мимолетного физического контакта мне стало непривычно. Хотя раньше я бы даже этого и не почувствовал.  — Черт, ты же не знаешь. Группа такая была, — поспешил объясниться я, вспоминая, что до войны она была совсем маленькой, — Раньше.  — Расскажешь? Хоть что-нибудь. — Новая знакомая удивляла меня все больше. Все то время, что я прожил в убежище, никто и никогда не просил меня рассказать что-то. Мы все жили бок о бок, но были чужими друг другу. Мы были рядом, но как никогда одиноки. И глаза ее… Они были какие-то другие. Я только спустя время понял, что это была надежда. Чистая человеческая надежда и вера в лучшее. Я смотрел в ее глаза и просто не смог отказать. Рассказать «хоть что-то» про мою любимую группу было непозволительной роскошью и идеальной возможностью отвлечься. И я рассказал. Рассказал все, что знал. А она слушала, не перебивая. Мне давно не было так хорошо. Звон таймера был словно пробуждением от сладкого сна. Тогда я впервые за восемь лет работы в радиостудии пропустил вещание. От этого мне стало весело. Я нарушаю правила. Это было чем-то за гранью.  — Вам, наверное, надо идти… — Очень жаль, но мы оба это понимали. Я впервые за весь наш разговор, опустил взгляд на небольшой экран с параметрами у нее на груди. Чуть выше было написано имя. Джун. Все знали, что это были не настоящие имена. И вот Джун ее имя совершенно не подходило. Слишком простое, слишком грубое, слишком… Это имя совершенно не вязалось с ее образом и поведением. Как и мое. Короткое и раздражающее «Джон» являлось моим персональным адом уже восемь лет.  — Знаете, возьмите его, — Неожиданно решительно обратилась ко мне Джун, — Вам он явно нужнее, — И протянула мне плеер. Я обомлел. Она отдавала самую дорогую на свете вещь мне, человеку, которого знала десять минут, человеку, который просто рассказал ей о ранее неведомой группе. И девчонка явно была уверена в своих действиях. Она хотела отдать мне чертов плеер. И я взял его, мысленно проклиная самого себя за то, что забрал у ребенка единственную радость. Нет, она была уже не ребенком, она была почти взрослой. Я остро это ощутил по твёрдому взгляду, когда она протягивала мне вещицу.  — У меня завтра в такое же время будет обед, приходи, расскажу тебе еще что-нибудь… — Я не верил своим ушам. Что я говорю? Что творю? Я нарушаю всем известное правило о запрете знакомств. Ты идиот! Отдай ей чертов плеер, поблагодари и вернись к своим обязанностям! Тебя уволят, кретин! Все это проносилось у меня в голове за считанные секунды. А я просто делал то, что делал. Я собирался слушать музыку с девочкой-подростком, ставя под угрозу всю размеренную жизнь. У меня и вправду могли начаться серьезные проблемы, — Если захочешь, конечно.  — Захочу, конечно! — Она поспешила скрыть свою радость за спокойным выражением лица, и только подергивающиеся в улыбке губы выдавали ее искренние эмоции. Тогда я впервые за долгое время улыбнулся. Искренне, а не перед камерой для фото на личное дело. Я был рад сделать ее счастливой. Эти эмоции кружили голову, возвращая ранее забытые ощущения. Это был тот день, когда я первый раз заснул без единого воспоминания. И прижимая к себе музыкальный плеер.