Всадники постапокалипсиса

      Глаза раскрываются медленно и даже мучительно, и первое, что приходит мне в голову — это то, что я жив. Второе — боль. Не смертельная, но разливающаяся по всему телу невероятно тяжелой волной. Болело везде. Взгляд опустился вниз, и взору предстала перепачканная кровью одежда. Обувь была ободрана и измазана в земле. В штанах из плотной ткани и то были дырки, из которых проглядывала содранная кожа. Запекшаяся кровь была еще и на лице. Я попытался подняться, превозмогая боль, но безуспешно. Слабость во всем теле не давала сделать что-либо, кроме движения головой. Я лежал на твердой и неудобной койке, накрытой грязной тонкой простынёю, порванной в нескольких местах. Небольшая комната, в которой я находился, выглядела как большинство помещений в заброшенных домах Пустоши. Стены с облупившейся мутно-зеленой краской, грязное заляпанное окно, кое-где треснувшее, пара поломанных стульев, что лежали в неаккуратной куче в дальнем углу комнаты, и отсутствие двери. Вне комнаты было то же самое, хотя я не мог разглядеть точно. Пахло песком, что был снаружи повсюду, и чем-то гниющим. Отвратительно. Такой запах имело абсолютно все, что было за пределами Убежища. Иногда ко всему этому добавлялся тошнотворный запах крови и разлагающихся тел. Через какое-то время я приподнялся на локтях, из-за чего боль окатила тело с новой силой. В горле было сухо и неимоверно хотелось пить. В конце комнаты я разглядел изрядно запачканный и вымазанный в земле и крови рюкзак. Кто-то очень «заботливый» решил принести мои вещи сюда. Это настораживало. Меня не убили, не стали пытать или издеваться… Что вообще произошло? Я ничего не понимал. Помнил только горячую землю, ветер вперемешку с песком, что больно хлестал по лицу, боль от каждого вдоха и выдоха и до отвратного сладкое желание уснуть. Я думал, что погибаю. Я уже был готов принять свое поражение, как вдруг… проснулся здесь. Мысли о неопределенности ситуации на повторе прокручивались в голове, оставляя место лишь для Джун. Она ведь была со мной. Что с ней? Беспокойство за жизнь девушки стало противно пробираться внутрь, оседая тяжелым комом в горле. Нужно было думать о хорошем, о том, что она жива, но я не мог. Я уже ни в чем не был уверен. Это же Пустошь. С ней могло произойти что угодно. Здание скорее всего было многоэтажным, как и все дома довоенного мира. Я уловил какие-то звуки, доносившиеся сверху, скорее всего, на этаж выше. Рано или поздно за мной придут, это предчувствие не покидало меня. Попытка сесть увенчалась лишь потемнением в глазах и легким головокружением. После нескольких недель в Пустоши такое состояние было более чем привычно. Хотелось поскорее убраться отсюда. Мешало лишь одно. Даже не боль, которая, словно неспокойная волна, то накрывала мое тело с головой, от вонь отступала. А девушка, которая заставила вспомнить, что значит слово «жизнь». Я просто не мог уйти без нее. Не имел права. Когда я попытался встать, ноги, что казались ватными, не выдержали веса моего тела, и я упал на пол возле кровати, больно ударившись о нее затылком. Я старался не издавать лишних звуков, хотя было чертовски больно. Отчего-то не хотелось, чтобы знали, что я в сознании. А судя по звуку, похожему на разговоры, наверху определенно были люди. Что это за место и почему я именно здесь? В голове вопросы сменялись один за другим, не наталкивая ни на один ответ. Я кинул взгляд на сумку в другом конце комнаты. Нужно было посмотреть, все ли на месте. В таком болезненном положении я просидел неизвестно сколько минут, прежде чем, испустив тяжелый вздох, попытался подняться на ноги. Безуспешно. В глазах то мутнело, то прояснялось, и смотреть вперёд было невозможно. Ползком я добрался до сумки, отметив, что с ней ничего не случилось. Подозрительно ничего. Окно было низко, и я смог, опираясь рукой на пыльный и грязный подоконник, заглянул туда. Оно хоть и было мутным и заляпанным непонятно чем, но очертания высоких разрушенных домов разглядеть было можно. И обилие летающего песка. Если бы не таинственный спаситель, я бы умер. От жары или попавшего в легкие песка. От заражения крови или от чего угодно. Это Пустошь — каждый раз напоминал я себе. Гребенная Пустошь. Из-за этих мыслей и картины за окном стало дурно. Зачем кому-то меня спасать? Мозг работал отвратительно медленно. Настолько, что я запоздало оторвал взгляд от окна, я ещё пару минут ни о чем не думал, устремив взгляд в никуда. Сумка. Я с некоторым волнением расстегивал молнию, думая лишь об одной вещи. Стимуляторы, антирадины и бинты летели в сторону, а мои руки судорожно искали главное — дневник. У всех раньше были такие вещи, которые были важнее денег, в которых была история, эмоции, энергия. Вещи, которые были всем. А сейчас… сейчас не было ни тех самых денег, ни таких значимых для людей вещей. Потому что жизнь каждого сейчас сузилась до рутинных обязанностей, будь то уборка своей и так стерильной комнаты или выживание в ужасных условиях. Но никто ничего с этим не делал. Даже сами люди. Все существовали и притворялись, будто так и надо. Даже взрослые, у которых так или иначе была жизнь до всего кошмара, словно бы про все забыли. И это убивало меня больше всего на свете. Соседи по комнате называли меня глупцом и посмеивались, видя как я записываю что-то туда. У них не было жизни, не было, что записывать. Им было не понять. А я… я посто делал то, что делал. Старая привычка отображать все в письменной форме взяла свое. Я любил писать. Не только о своей жизни, но и о чужой. Когда-то я писал рассказы и даже стихи, не справляясь с обилием мыслей в голове. И вот сейчас у меня в руках лежало настоящее доказательство того, что я жил. Что даже с таком мире у тебя может быть история. Может, кто-то это прочтет и поймет, что не все так безнадежно. Что даже когда все вокруг мертво где-то может быть жизнь. Может, кто-то обретет надежду. Хотя предположение о том, что кто-то вообще найдет эту тетрадь, было весьма сомнительным. Но было приятно об этом думать. Облегчение разлилось теплой волной по телу, заставляя тело расслабиться, когда в моих руках все-таки оказалась заветная вещь. Обложка тетради была мягкая, без рисунков, красного цвета. Слегка выцветшая за пять лет использования тетради — хотя во времени я, конечно, не был уверен, так как считал дни и года сам. Переплет выглядел жутко, но тот факт, что вещью пользовались, делал ее… живой, что ли? И мне это нравилось. Я открыл блокнот на первой странице. Одни были желтоватые, некоторые помятые, на один разворот я пролил кофе. Я невольно, словно в забвении, открыл дневник на первой странице. «Я так больше не могу. Это кошмар. Я не верю, не верю, что все так безнадежно! Что все снаружи мертво, что ни на одной планете этого мира не осталось жизни! Вдруг это все дурной сон и ничего этого нет? Ох, как же было бы здорово, если все это не по-настоящему. Что в один момент я проснусь, и все будет как раньше. Иногда мне хочется кричать. На людей, которые сделали это с миром, которые отобрали жизни у всего человечества! Я…» Дальше ничего не было написано, как и на следующей странице. Я столкнулся с острым непониманием, почему я не помню, когда и как делал эту запись. Даты тоже не было. Я перевернул страницу ещё раз. На всех остальных был отмечен день, год и месяц. Хотя я удивительно ясно помнил моменты, когда делал каждую из записей. Я ощутил удивительно ясный и непонятно, откуда взявшийся, провал в памяти. Я одновременно помнил, что что-то было, но в то же время и нет. Записи на следующем развороте были сделаны местами подтёкшей чёрной гелевой ручкой. Нижние уголки состарившейся страницы были загнуты и помяты. «12.05.2034 Сегодня был очень странный день. Мы с Джун не виделись неделю. Все бы ничего, только я ее вообще не видел. А сегодня… сегодня она появилась в моем кабинете и ничего не сказала. Посмотрела и просто ушла. И взгляд ее был другим. Он был затравленным и совсем чужим. Я заметил, что на щеке у неё была почти не зажившая рана, и она как-то странно натягивала рукава на запястья. Что могло произойти? 19.05.2034 Прошла неделя. Джун пришла ко мне и как ни в чем не бывало начала говорить о чём-то отвлеченном. Мне хотелось спросить, но я не знал, как. Я осторожно попробовал задать вопрос, но она сказала, что ничего не помнит. Совсем ничего не помнит. Вскоре это забылось, но я до сих пор порой возвращаюсь к этой мысли. Я ничего не понимаю» Мой взгляд уставился на страницу, а сознание перенеслось в то время. Мы так и не поговорили об этом, а ведь прошло уже столько лет. Эта была вторая странная вещь за пять минут. Глаза широко распахнулись, когда я услышал шаги совсем рядом. Сердце забилось чаще, а побледневшие руки сжали жесткую обложку тетради. Звуки прекратились, и я с опаской повернул голову назад, готовый к чему угодно. Я вздрогнул скорее от удивления, нежели от испуга, когда увидел обычного человека. Это был мужчина, чей возраст было определить крайне сложно из-за грязного небритого лица и длинных волос, спадающих на глаза. Одежда его была самой типичной для обитателей Пустоши: пыльные и запачканные штаны, кое где зашитые, неизвестное количество слоев верхней одежды и то ли шарф, то ли бандана, завязанная на шее. Оружия не было ни в руках, ни ещё где либо. Меня не собирались убивать. — Тебя ждут. — грубым, лишенным эмоций голосом говорит мужчина. — Кто ждёт? Он неопределенно усмехается, отходя от дверного проема, как бы приглашая меня пойти за ним. — Ты поймёшь. Тон такой, словно бы разговор закончен. Дыхание участилось, а страх неизвестности бил нещадно бил по сознанию. Можно было думать, что все хорошо. Конечно, можно. Только хорошо уже не будет. Идут медленно, а полуразваленная лестница кажется необратимой, длинной и мучительной дорогой в ад. Только поднимаются наверх, взгляд сразу цепляется за женщину в боевой броне. — Тетя Элис? — вырывается удивленный и громкий возглас против воли. Она злодейски усмехается, смотря прямо на меня. Неровно отстриженные сальные волосы поблескивают на мягком и больном солнце. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Какого черта?