Всадники постапокалипсиса

      Понедельник, вторник, среда… Такие привычные слова для любого человека. Но не для нас, жителей убежища. Какое значение имело все это, если ты даже не знаешь, который сейчас час? Время ничего не значило. За исключением обеденного часа и отбоя. Но с момента нашей с Джун встречи дни недели перестали быть для меня пустым местом. Я отчаянно пытался выяснить, какой сегодня день. Потому что встречались мы каждый понедельник, среду и пятницу. Я даже завел календарь, отмечая карандашом эти дни. Для меня стали иметь значение и выходные. Со мной творилось что-то странное и непонятное. Это было ожидание следующего дня. Я сам и не заметил, как стал жить. По моим подсчетам прошло полгода, может, на месяц больше. Каждый свой день я разделял с музыкой, а мои сожители говорили, что я будто воскрес. Как же они были правы. С моей новой знакомой одинаковые до этого дни стали приобретать новые оттенки. Она подарила мне жизнь, за что я буду вечно ей благодарен. Мы с Джун каким-то образом начали говорить не только о музыке, рассказывая друг другу что-то из жизни. Я угощал ее ядер-колой, а девочка приносила найденные на складах довоенные вещи. Я хватался за эти моменты обеими руками, пытаясь запечатлеть каждую мелочь. Порой я замечал, как она сама исподтишка рассматривает меня, думая, что я не вижу. И я делал то же самое. Пытался запомнить весь ее образ, с какой интонацией она говорит, как улыбается. Передо мной был настоящий человек, и это заставляло сердце биться чаще. Один из дней наших встреч отпечаталась в памяти особенно ярко. Это был, кажется, четверг. Некоторые моменты отпечатывались в моей памяти настолько ярко, что я помнил все детали даже через года. Этот день был одним из них. Тогда я увидел другого человека. Это была не моя Джун, застенчивая и внимательная, то был человек, столкнувшийся с правдой жизни лицом к лицу. Я видел ее глаза, наполненные ранее неведомым девочке чувством и ощущал то же, что и она так ярко, словно на ее месте был я сам. Джун разбилась. Разбилась о брешь реальной взрослой жизни. И я понимал ее. И знал, как она нуждалась в словах понимания. Знал по себе, потому что мне было столько же, когда все началось. Только мне никто не помог. Я не был обижен или разгневан на жизнь, судьбы миллионов людей сломались так же, как и моя. Война — единственное, что объединяло нас всех. Общее несчастье, что люди так неумело пытались забыть. Однако не получалось. Помнили все. Порой образ ее лица всплывает в моем сознании и по сей день, и сердце все так же ноет. Есть все-таки на свете вещи, остающиеся неизменными. Помню ее глаза, в которых я видел себя. Такие же испуганные, широко открытые. Мне было восемь, когда я столкнулся со смертью. Отец умер, но мозг ничего не знающего о жизни ребенка решил, что мне будет лучше, если я представлю все как фильм. И мое больное и чересчур богатое воображение приняло его игру, и целый год я действительно представлял свою жизнь фильмом. Ведь фильмы не реальность и в них все заканчивается хорошо. Я уверенно ждал счастья, ждал конца этого самого фильма. Только я попал в ловушку своего же разума и было в несколько раз больнее. Я кричал, бился в истерике, когда осознал, что сам себя обманывал. Мне по-настоящему хотелось умереть. Только бы не чувствовать той боли, пробирающей до костей. Лишь бы он был жив. Я познал, что такое смерть слишком рано. Хотя для Джун это оказалось ещё большим потрясением. «Очередной день подходит к концу, и я с наслаждением откидываюсь на спинку жесткого стула. Завтра я должен был увидеть Джун, и от этой мысли приятное тепло зарождалось где-то в районе груди. И тут дверь распахивается, а через несколько секунд сердце пропускает удар. И я вижу Джун. Лицо ее застыло в немом ужасе, в глазах плескался страх, руки и губы дрожат, одежда кое-где порвана, а на щеке кровоточил свежий порез, с которого кровь маленькими каплями капает на пол. От такого зрелища я замер на несколько секунд в оцепенении. Она задыхалась, словно бы от очень долгого бега, а когда мой мозг потихоньку начал соображать, она говорит: — Джон, я… она умерла из-за меня… — видно было, с каким трудом ей давались слова, лицо ее приобрело еще более болезненное выражение, а глаза покраснели от наступающих слез. Меня словно окатило ведром холодной воды, я открываю рот в надежде сказать хоть что-то, но вырывается только слабый хрип. Она сползает по стене около двери, закрывая лицо руками. Я опоминаюсь и подбегаю к девушке, садясь на колени. В порыве шока и даже отчаяния я прижимаю ее рыдающее тело к себе, не нарочно прикасаясь к ее волосам. С ее стороны слышались только горькие всхлипы. — Что произошло? Джун, что произошло? — я пытался с ней заговорить, но девочка только сильнее рыдала и закрывала лицо руками. Твёрдый ком засел где-то у меня в горле, а мои глаза растерянно бегали по помещению. — Джон, я ужасный человек… — говорит Джун охрипшим от слез и рыданий голосом. Она в отчаянии прижимается ко мне ещё ближе, и я чувствую, как от слез промокает моя рубашка. Я был в растерянности от увиденного. Раньше казалось, что такие эмоции я бы вряд ли увидел в этом насквозь пропитанном ложью мире. — Ну что же ты, тише, тише… — я успокаивающе гладил ее по спине и волосам. Мне хотелось сделать что угодно, лишь бы не видеть, не чувствовать то отчаяние и боль, что исходила от нее. Я не знал, что произошло. Но мне было больно, — ты… ты можешь рассказать мне. Через несколько минут она успокоилась, я принес ей воды, и девушка сдавленным голосом начала говорить: — У меня было несколько часов свободного времени, я проходила мимо кладовой, а потом… — Джун судорожно вздохнула. Я видел, с какой тяжестью ей давались слова, и поддерживающим жестом сжал ее руку в своей. Девочка благодарно взглянула на меня опухшими от слез глазами и продолжила, — Потом земля отчего-то начала дрожать, появилась яма, и оттуда вылезло это… это животное, — Я заглянул в глаза девушки, в которых явно читался страх. Я словно физически ощущал тот же ужас, что и она, — Это существо, оно было похоже одновременно на таракана и паука, оно запрыгнуло на меня, порвало всю одежду. Оно было таким противным. И страшным… мне было до смерти страшно. Она дрожащими бледными руками сильно сжимает край порванной кофты, пытаясь совладать с эмоциями. Я понял, о каких существах она говорила. Однако сам я никогда их не видел, и оттого это было еще ужаснее. Никто не знал, как они называются на самом деле, по-научному, но жители звали их радтараканами. Наверное, от радиации, что они излучали. Меня затошнило. — И… что дальше? — Я пытаюсь сглотнуть ком в горле. — Та женщина, она помогла мне. Она его убила, это было… отвратительно. Там повсюду была кровь, Джон. И этот запах… как будто смерти, — последнее она с ужасом прошептала, и я сильнее сжал ее руку, — а потом из той же вылез еще один, в несколько раз больше. Она сказала мне бежать, а я как последняя трусиха взяла и побежала, Джон! Я обернулась и увидела лишь огромную лужу крови… И это лишь моя вина. Джун удрученно опустила голову на руки и снова зарыдала. Я отвернулся к стене, не зная, что и сказать. Но я понимал ее. Понимал, каково это — видеть смерть. — Почему ты винишь себя? — Потому что я могла помешать, и она была бы жива! Как ты не понимаешь?! Я буквально убила человека! — девушка судорожно вытирает лицо от слез, размазывая кровь со скулы по лицу. — Но это не твоя вина, — я говорил тихо, но твердо. Она не виновата. Нет. Я был в этом уверен. — Почему ты так в этом уверен? — Джун говорила еще тише, чем я. — Понимаешь… — я на несколько секунд замолчал, подбирая нужные слова, — не все в этой жизни мы можем контролировать, Джун. Да и нет ничего плохого в страхе или боязни за свою жизнь. Ты ничего не могла сделать. Она перевела испуганный, загнанный взгляд на меня. И я с горечью и сожалением осознал, что что-то в ней сломалось. Что-то, что когда-то так же сломалось во мне. — Спасибо тебе, Джон. Спасибо… — одними губами прошептала девушка. Я думал о том, чтобы сказать что-то еще, но, посмотрев в ее глаза — в которых где-то под остатками страха и потрясения теплилась благодарность — понял, что слова были излишни» И вот сейчас, лежа на горячем желтом песке, я вспоминаю это. Вспоминаю все. Какая ирония. Все начиналось с воспоминаний, все ими и закончится. Я смотрю на голубое небо, по которому так умиротворенно плывут белые облака, и понимаю, что они и дальше будут так же плыть, плыть и плыть… Глупая, очень глупая мысль в такой ситуации, но я ничего не могу с собой поделать. Смотрю на высохшие деревья, на которых не было ни одного зеленого листика, на такие высохшие безжизненные кусты. Когда-то все было по-другому. Жаль, что я уже никогда не увижу прежний мир… А станет ли он таким, каким я его знал? Ни у кого не было ответа. Каждый вдох больно царапал легкие и давался мне все труднее и труднее. Сколько мне осталось? Минута? Две? Может, это сон? Черт, как же спать хочется… Я поддался искушению и закрыл глаза с мыслью о том, что правду говорят — надежда действительно умирает последней. Мир мог бы стать прежним.