солнце взошло

Солнца видно ещё не было. Голова гудела, в ушах стоял какой-то звон, будто кто-то совсем рядом бил в колокол. Зато, по крайней мере, боли в висках не чувствовалось. Алтан выдохнул с облегчением. Он, стараясь не слишком вертеть головой, чтобы гудение и звон не переросли в боль, медленно поднялся, сел в кровати. Рядом с постелью, в кресле, сидел Вадим, равнодушно глядя в окно. Едва заметив движение, он тут же повернул голову и встретился с Алтаном взглядом. Улыбнулся. — Доброе утро, Золотейшество. Как себя чувствуешь? Алтан, ухватившись покрепче за уголки подушки, — не хотелось уронить и дать Вадиму лишний повод насмехаться, — подтянул ее ближе к себе, положил за спину и блаженно расслабился. Гул в голове стал будто бы тише. Он облизнул сухие губы, попытался напрячь память и восстановить недавнее прошлое, но ничего после той вспышки словно и не было. — Что… случилось? Легко поднявшись, — все движения рыцаря, даже самые порывистые, всегда казались неторопливыми, будто никогда в жизни он никуда не спешил, — Вадим принялся расхаживать по комнате, умудряясь, тем не менее, то и дело поглядывать на Алтана немного настороженным (показалось?) взглядом. Может, с ним самим что-то не то? Руки сами собой потянулись к лицу, пальцы аккуратно дотронулись до острого подбородка, скул. Это определённо было его лицо. — Тебе, я надеюсь, снились какие-то милые сны, в которых фигурировали мы с тобой и эта кровать, пока я надрывался, помогая блохастым оборотням разносить жертв магических обрядов по койкам. Как думаешь, я заслужил конфетку или сладкий поцелуй? Алтану едва удалось сдержать вертевшееся на кончике языка едкое предложение потратить свой заработок на обновление гардероба, но теперь на препирательства сил не было. Он глубоко вздохнул, однако не отвернулся; хотел бы, но подумал, что из-за этого Вадим может бесшумно выскользнуть из комнаты и заботливо прикрыть за собой дверь, решив, что Алтану хочется ещё поспать. А этого ему не хотелось. Как-то незаметно Вадим оказался у самой кровати. Он стоял, скрестив руки на груди, и неотрывно смотрел на Алтана. Изучал; без прежней осмотрительности, легкого, едва уловимого дистанцирования. Алтан чувствовал, что стена, которой он так тщательно отгораживался от целого мира, тает на глазах. — Зато я выпроводил и рыжего, и его щенка из замка. Полил твои цветочки. Надеюсь, плотоядных среди них нет? — Только ядовитые, — уголки губ Алтана тронула легкая улыбка. — Ты поэтому хвостатым становился? — притворно ужаснулся Вадим. Алтан закатил глаза. — Приятно, что в мире ещё остались какие-то неизменные вещи, вроде твоих несмешных шуток. Вадим сделал вид, что ужасно оскорбился. Алтану стало смешно, но он поспешно прикрыл рот ладонью, пряча улыбку; конечно, рыцарь знал, что он улыбнулся. Решил про себя: ещё непременно постарается так его рассмешить, чтобы узнать, как Алтан выглядит счастливым. — Мои гладиолусы не пострадали? — уточнил он. — Самый красивый в порядке! Соблюдает постельный режим, я слежу, честное драконово. Взгляд серых глаз как-то сам собой опустился к одеялу; Вадим отмахнулся, прогоняя какую-то непрошеную мысль, и вновь улыбнулся Алтану. — Знаешь, у меня, между прочим, есть тонкие ценители. Вот, например, посмотри, что колдун мне на память подарил, как самый преданный почитатель, — подмигнул он. — Это он так ваших чешуйчатых запечатал. Вадим оттянул ворот вниз: на его широкой шее, хищно оскалив клыкастые пасти, теперь красовались два дракона. Рисунок на коже — ничего подобного ему ещё не доводилось видеть; интересно, какие они на ощупь? Горячие, как руки Вадима, которыми он в тот день схватил его за запястье? Холодные, как его собственная чешуя, в которой он томился долгими солнечными днями? Алтан невольно завис взглядом на мерно бьющейся жилке. Его видимое замешательство не осталось незамеченным, но рыцарь с присущей ему долей самолюбия предпочёл списать всё на свою завораживающую мужественность. От этого настроение у него так повысилось, что он даже снисходительно заметил: — У тебя тоже теперь есть, чтобы исправить… как он сказал? «Досадную ошибку». Я попросил так, ты вроде цветочки любишь. Алтан тут же поспешно откинул одеяло, невидящим взглядом уставился на свои ноги. На мгновение показалось, что он снова видит их такими, как в тот страшный день, день потери. Но вместо привычных уродливых шрамов — изящные золотые цветы-узоры; не веря глазам, он потянулся, коснулся их самыми кончиками пальцев. Это прикосновение не отозвалось болью; подушечки пальцев прочертили замысловатую линию, прослеживая хитросплетение цветов, замерли у щиколоток. Теперь Алтан обнаружил, что часть его одежды исчезла, и от этой мысли по спине пробежали мурашки. Он, не замечая того, сжал в пальцах другой руки край одеяла. — Больше не… не болит, — удивлённо выдохнул он. Вадим сделал небольшую выразительную паузу (это стоило ему больших усилий), наверное, надеясь на пояснение. Но Алтан только приподнял голову и отвел глаза. Проговорил негромко: — В другой раз. — У нас впереди ещё целая пропасть времени, — понимающе кивнул Вадим. — Я тоже буду не прочь рассказать пару интересных историй о моем мече… Кажется, он уже сел на любимого конька; поправив воротник, он уже собирался пуститься в долгий рассказ, но перехватил чужой взгляд и прикусил язык. Нет, Алтан словно и не слышал его. Вадим сокрушенно покачал головой: и без объяснений знал, о чем задумался его ненаглядный. — Колдун сказал, что, как только наступит рассвет, вы оба навсегда избавитесь от проклятия. — Если всё действительно закончилось, — горько усмехнулся Алтан. — Всё закончилось. Слова прозвучали жестко, как отрезвляющая пощёчина. Алтан поднял глаза; рыцарь неуловимо изменился в лице. Он действительно верил в то, что говорил. Алтану тоже мучительно хотелось поверить — позволить себе расслабиться, доверить себя, не бояться больше, что удар настигнет оттуда, откуда он не ждёт. Если для этого нужно было отдать все богатства, весь этот чертов замок — Алтан будет рад пожертвовать всем этим. Если только Вадим скажет, чего — или кого — именно он желал больше всего на свете, он это получит. — Там, внизу… ты говорил насчёт золота. Он не уточнял. Они оба знали, о каком золоте шла речь; если рыцарь и намеревался забрать замковые золотые люстры, то теперь его планы изменились. Во взгляде Вадима было что-то странное. Без привычной шутливости; что-то яркое, пылающее, притаившееся — пока что. От такого взгляда Алтану было не по себе; такого Вадима он не знал. — Верно. Наш уговор выполнен, и теперь я заявляю права на всё золото. Он шагнул ближе. Алтан, предчувствовавший это, сильнее вжался спиной в подушки, отодвинулся. По чужому лицу будто скользнула тень, но рыцаря это, кажется, остановить бы уже не смогло. Он ждал чертовски долго, когда этот золотой цветок окажется в цвету; сейчас, испуганный, с тёмными непослушными кудрями, обрамлявшими побледневшее лицо, забывший прикрыть красивые стройные ноги, он нравился Вадиму ещё сильнее. — Ты мне доверяешь, Золотейшество? Алтан молчал. Вадим склонился, нависая над ним, упершись обеими ладонями в подушку по разные стороны от головы. Алтан инстинктивно отстранился, прижавшись к кровати; чужое лицо было близко, чертовски близко, и ему даже показалось, что он чувствует тёплое дыхание рыцаря на своих губах. Серые смеющиеся глаза глядели с вызовом, будто спрашивая: «Сам решишься или мне начать?» Наверное, именно этот вызов подтолкнул его. Повинуясь чему-то неясному, Алтан потянулся вперёд, коснулся губ Вадима своими. Вжался напористее, будто желая сделать больно; прикрыв глаза, перевёл дыхание и снова поцеловал, ещё. Это было последним, что ему позволили сделать самому. Он не заметил, как Вадим властно подмял его под себя, как перехватил сильные, не такие уж и хрупкие руки в запястьях, подняв над головой и вжав в подушки; не заметил, как мозолистые, грубоватые пальцы скользнули под рубашку, принялись исследовать его тонкую чувствительную кожу у рёбер. Верно, именно из-за неожиданности он и не смог сопротивляться; вовсе не из-за того, как всё внутри вдруг стало жарким-податливым. Конечно, иначе он бы не поддался; наверняка ушёл бы, хлопнув дверью. Побежал бы Вадим за ним? Да. Он понял это, едва чужие пальцы задели чувствительное на груди. Алтан гибко изогнулся, будто от нестерпимой боли; не понял даже, что только сильнее подставил себя под прикосновение, будто настойчиво предлагая приласкать ещё. Вадим охотно сжал, пропуская остроту в ласку; в тёмных глазах напротив не было ничего, кроме удовольствия. — Расслабься, — сладким, бархатистым голосом пророкотал над ухом Вадим. Его ладонь опустилась к бёдрам. Алтан замер, остро чувствуя прикосновение; ещё немного ближе — и терпеть жар в низу живота будет невыносимо трудно. Если Вадим собирался выбить из него мольбы, то ждать осталось не так долго. Сухие губы требовательно прильнули к шее, вжались с горячащим поцелуем. Алтан закрыл глаза, потому не видел, как Вадим избавляется от одежды, как отбрасывает ее в сторону. Лишь на мгновение он ощутил его тёплую близость — когда рыцарь нечаянно прижался к нему плечом, потянувшись куда-то вниз. Алтан, усыпив чужую бдительность кротостью, чуть повернул голову и с каким-то мстительным чувством крепко сжал зубы на вадимовом плече. Тот даже не зашипел от боли — не то кожа оказалась слишком толстой, не то клыки Алтана — недостаточно острыми. — Плохая змейка, — рассмеялся весело Вадим в ответ. — Надеюсь, не ядовитая? Наконец-то дотянулся. Грубоватые, с неприятно-сладко шершавой кожей пальцы аккуратно-дразняще потирали нежное место, ныряли внутрь, растягивая, неспешно помогая подготовиться. Алтан хмурился, кусал губы, но упрямо не издал ни звука, давил какой-то непристойный скулёж в горле. Его Дракону не позволено слышать такие звуки. Он вошёл медленным, неспешным толчком; задевая горячим, сбивающимся дыханием тонкую кожу за ухом, бережно придерживая широкой, крепкой ладонью под поясницей, наслаждаясь изгибом под пальцами. Алтан крепко стиснул зубы, удерживая сбитое шумное дыхание. Ему не хотелось выдать себя, то, как волна удовольствия за считанные мгновения пробежала по всему телу, до самых кончиков пальцев. Вадим, и без того зная об этом, только улыбнулся. Улыбнулся — и крепче сжал чужие запястья, впившись ногтями в нежную кожу, как у настоящего принца. Теперь — его принца. Алтана вело. Он уже не слышал себя и не знал, получалось ли у него давить разнеженные стоны в горле; надеялся, что да — иначе поутру его будут ждать бесконечные подколы и шуточки. И всё-таки у него не получалось. Потому и не слышал горячий шёпот Вадима, хвалившего своего принца, смешивающего грубость движений с ласковостью похвалы. Он уже заметил — не по взгляду: Алтан поначалу лежал с плотно зажмуренными глазами, — что тот расслабляется от этого сильнее. Алтан так боялся, что утром всё вернется на свои места и окажется: не снято проклятье, и всё то был лишь сон. Проснётся драконом, вновь один. Ему не давали об этом думать и погружаться в себя. Его отвлекали. Ещё как. Твёрдые, властные движения Вадима были повсюду. Он прижимал к кровати, накрыв собой; Алтан упирался лбом в его грудь, пытаясь оттолкнуть от себя, но как-то вяло. Они будто боролись, но победителем из этой схватки выходили оба; от того, как Алтан, упруго изгибаясь, отстранялся, Вадиму становилось только жарче, приятнее. От своего золота он уже не мог оторваться. Он твёрдо решил забрать всё без остатка. Позже Алтан уже не сопротивлялся. Ему было жарко, всё вокруг пьяно кружилось, и, верно, ему стало бы чуть легче, если бы он мог высвободить руки из стальных тисков чужих пальцев; но этого ему не позволяли. Он всё надеялся, что Вадим поскорее захочет присвоить его; но тот оказался выносливым, дразняще замедлялся, едва чувствуя подступающее облегчение. Алтану это нравилось, но он ни за что не сказал бы об этом. И о том, что ему нравится, что его держат, что руки занемели оттого, как долго его заставляют лежать в этой позе. И о том, как здорово будет в следующий раз расцарапать Вадиму всю спину, чтобы тоже мучился на следующий день. Поддавшись соблазну, он закинул ногу на поясницу Вадима, стараясь придержать его возле, вжаться ещё сильнее в его бедра, почувствовать его в себе полностью; от того, как много, всё перед глазами выцветало белым. Вадим охотно толкнулся сильнее, стиснув свободную руку на молочно-белом, нетронутом боку — наверняка останутся синяки; под тихий, нечаянно уроненный стон подумал о том, как будет славно расписать всю кожу укусами-метками. Его Золотцу пойдёт.

***

Они ещё долго лежали рядом. Алтан, даже переборов желание оставаться подчеркнуто-отстраненным в общении, незаметно прижался поближе, к теплому вадимову боку, касаясь золотыми цветами его бедра. Кажется, каждая клеточка его тела была переполнена ленивой истомой; если бы не гордость, он бы, верно, принялся неспешно расцеловывать смугловатую от загара кожу рыцаря. Но Алтан был другим. Может, когда-нибудь — через месяц или год, два, десять — он позволит себе это. Почему-то даже не задумался о том, останется ли всё по-прежнему через десять лет. Он устало опустил темноволосую голову на широкое плечо Вадима, глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Впервые за долгое время ему было... спокойно. Он не боялся, не ждал; не думал о том, кого Юма терзает когтями, не беспокоился ни о чем. Он был на своем месте — и у него появился тот, над кем хотелось насмехаться, кому хотелось дерзить, с кем был бы не прочь пререкаться целыми днями. Тот, кто был бы не против защитить его от всего на свете. Ему этого не хватало. — Золотце, — окликнул его Вадим. Алтан нехотя поднял голову, поймал смеющийся взгляд; глаза Вадима будто стали светлее. Интересно, какие они при дневном свете. Тонкие длинные пальцы невольно сжали чужое предплечье; если только всё сработало, то он сможет увидеть их. Вадим мягко приобнял за плечи, огладил расцарапанную кожу. Оглядел темные, растрепанные волосы; улыбнулся чему-то своему. А потом — кивком указал на окно. — Солнце взошло.