Пять лет.

— Поставь себя на моё место! — Обстановка в комнате накалена до предела, Роджерс не контролирует свой гнев, высказывая все претензии, что скопились за долгие годы отношений. — Хоть один раз! — А сколько мне еще это делать? Ты просишь того, чего не делаешь сам! Требуешь понимания, но сам даже на процент не понимаешь меня! — Девушка старается не свалиться в яму истерики и рыданий, доказывая свою правоту, но вся эта ситуация уже доходит до абсурда. — Тебя не было здесь всё эти пять лет, не было, я справлялся со всем в одиночку, — казалось, что еще мгновение и мужчина заплачет, не справляясь с тем грузом ответственности, что упал на него, — я, понимаешь?! Это я объяснял сыну, что, возможно, он потеряет еще и меня, пока я и остальные будем пытаться спасти половину человечества! Я успокаивал его, говоря, что ты не бросила его, потому что любишь и так не поступишь! — Молодец! Снова перетянул одеяло на себя! Я, знаешь ли, эти пять лет не на пляже загорала, а витала в кромешной тьме, даже не понимая, что со мной случилось! — Перестань быть чертовой эгоисткой и оглянись! Взгляни вокруг! Мы вернули тебя, всех вернули, но и потеряли мы не меньше! — Стивен устало потер переносицу и взглянул на тебя исподлобья. Глаза были красными, а на щеках высыхали следы от слёз. — Тони и Наташа отдали свои жизни, чтобы мы смогли преодолеть это! Они тоже были частью нашей семьи, — Роджерс не договаривает, прерываемый тихим голосом Марии, которая стеклянным взглядом прожигает в нем дыру. — Лучше бы это был ты, а не отец, — слова выскальзывают, как ядовитая змея, обвивая и удушая Стива, — лучше бы ты щелкнул этой чертовой перчаткой. — Лучше бы я тебя не знал такой, какой ты сейчас стала, — шепчет Роджерс, не верящим взглядом глядя на свою любимую, — ты не та, кого я полюбил. Та, которую я любил и оплакивал эти пять лет, мертва и умерла уже давно.       Звонкая пощечина, раздавшаяся в тишине комнаты, заставила ребенка, до этого молча наблюдавшего за происходящим ужасом, вскочить и, вытирая слезы с глаз, подбежать к отцу. Мальчик впечатался в Стивена, крепко обнимая его, будто пытаясь защитить. Мария слишком поздно поняла, что сказала лишнего, даже не подумав о последствиях. Она попыталась дотронуться до сына, в попытке успокоить, но ребенок лишь сильнее прижался к отцу, плача и шмыгая носом. — Говард, милый, я, — ребенок обернулся и взглянул на мать взглядом голубых глаз, которые сейчас напоминали ледяную глыбу. — Ты не моя мама, она никогда не кричала на папу, — мальчик взглянул на отца, прошептав тихое: я хочу, чтобы она ушла, — и продолжил рыдать дальше, обнимая отца маленькими ручками.       В доме висит удушающая тишина, лишь из дальней комнаты, спальне Говарда, слышны звуки. Стивен собирает вещи сына в маленький чемодан в стиле костюма его дедушки, попутно пытаясь успокоить плачущего ребенка. А в соседней спальне сидит Мария, стараясь не закричать от беспомощности и той боли, что тупым ножом крутится в грудной клетке. Девушка хочет встать, хочет извиниться, хочет обнять сына и мужа, но её тело будто парализовано, и она лишь продолжает немигающим взглядом глядеть в окно, за которым собираются грозовые тучи, окуная всё в тьму. Она боится темноты, ведь та напоминает об этих пяти годах, которые забрал у неё злополучный щелчок Таноса.       Она слышит, как двое самых дорогих для неё людей идут в сторону выхода, затем слышит звук застегивающейся молнии на куртке сына. Всё ещё безумно хочет всё остановить и предотвратить этот ужас, но, пока она думает, до слуха долетает: — Нас нет.       И хлопок входной двери.