Проблемы шпионок

      Итак, я влипла. Влипла куда-то очень сильно и, кажется, очень надолго, потому что по ощущениям прошла уже тысяча лет, а меня все не выпускали, никто не входил и даже не кормили. Только стакан с водой сиротливо стоял на тумбочке. Жутко хотелось что-то делать, с кем-то ругаться и в чем-то разбираться, но возможности не было. Мое отражение в окнах, за которыми улицу затянула поволока тьмы, передразнивая, кривлялось. Мысли снедали.       Что-то в моей жизни явно пошло не так, но что именно, я все никак не могла понять. Наверное, не стоило пить розмариновую настойку из рук Волдеморта и так вживаться в роль, но я в тот момент была (немного) не в адекватном состоянии, так что винить мою сиятельную и прекрасную персону не за что!       Я громко вздохнула и упала на кровать. На потолке даже трещин не было. Итак, Волдеморт. Последние недели моей жизни упорно крутились вокруг него, большая часть мыслей сводилась к нему из-за глупого договора с Дамблдором и… так, а все же почему за мою девственность никто не ручается? Как же жаль, что директор старательно избегает меня и этого разговора, прячась то за статуями, то исчезая в нишах, иначе я бы точно выяснила!       Ладно, не отвлекаемся. Волдеморт. Что я к нему чувствовала?       Прикрыв глаза и постаравшись отбросить злость на его уловку с розмарином, на его ледяную натуру, из-за которой я влипла в такие проблемы, я постаралась копнуть чуть глубже. Получилось плохо: когда я вроде бы начала что-то понимать (читай вырубаться), в дверь с другой стороны что-то влетело со всей силы, заставив меня подскочить на месте. Вот же черт!       — Вы там совсем уже? — швырнув в ответ опустевший стакан, взвизгнула. Прикусила язык. Надо было спрятаться и промолчать, чтобы, когда они зашли, выскользнуть в открытую дверь. Ну я и дура! — Точнее не так. Тут никого нет!       В дверь ударили снова, и петли жалобно задрожали. Я слетела с постели и огляделась по сторонам, после чего бросилась к шкафу и юркнула в него, тихо прикрыв за собой дверцы.       Третий удар выбил замок, и дверь отворилась, со всей силы стукнувшись о шкаф. Я постаралась дышать как можно тише, огромными испуганными глазами осматривая ворвавшихся. Вот появилась яркая рыжая шевелюра, за ней, крадучись, вошли Гарри и Рон с палочками наготове. Джинни разминала локоть. У меня сердце рухнуло от радости.       — А может, надо было Алохомору сначала применить? — жалобно спросил Рон у сестры, выбившей дверь, и та бросила на него испепеляющий взгляд.       — Да что ж ты раньше молчал! — проговорила она с сарказмом и фыркнула.       Я слабо улыбнулась, чувствуя, что спасена, и раскрыла дверцы, бросившись в объятия к пришедшим за мной друзьям.       — Вы не представляете, что тут было! — вскрикнула только, уткнувшись в их теплые ласковые руки. Джини утешающе похлопала по спине и что-то заворковала на ухо (жалуясь на заболевшее сердце от столь резкого и пугающего появления), Гарри, смущенно чмокнув в лоб, принялся осматривать комнату.       — А мы так волновались, что с тобой что-то случилось! — широко улыбаясь, проговорил Рон. — В Хогвартсе все вверх-дном, детей эвакуируют в срочном порядке, потому что Пожиратели Смерти как-то вошли. И не наши, — многозначительно шепнул он. — Говорят, Волдеморт с Дамблдором в кабинете чаевничают и будущее страны решают, а Министра не пускают. Он там визжит как свинка под дверями, а всем хоть бы хны: не открывают, ничего не рассказывают, да и дальше спрашивать явно не будут.       Я нахмурилась, с жалостью отлипая от них и стараясь сосредоточиться.       — В смысле Волдеморт в школе? Зачем пришел?       Рон пожал плечами.       — Мы решили, что за Гарри, хотя тот и заверял клятвенно, что не будет его трогать. Пришлось через Снейпа его срочно забирать, чтоб не попался в какую-то ловушку, — ответила за него Джинни и щелкнула языком по небу, лукаво блеснув глазами. — Проще всего прятаться под носом у врага, он тут никогда искать и не додумается. Ну и решили параллельно тебя забирать, а то слишком много времени ты с Пожирателями проводишь, вдруг мозги тебе промыли.       Я махнула на нее рукой и кивнула.       — Тут есть заброшенное чердачное помещение, можете посидеть там.       — А ты? — широко распахнув веки, тут же спросил вернувшийся Гарри. — Мы без тебя не пойдем.       Я посмотрела на него, как на дебила, прикусив губу.       — Если и я спрячусь, то начнут обыскивать дом и уж точно там проверят. А так есть шанс остаться незамеченными. И не думайте обо мне! Мы, надеюсь, помирились с Антонином, если у Яксли все получилось, так что я буду в безопасности.       — А что должно было получиться? — осторожно коснувшись моего локтя, с любопытством спросил Рон.       — Запереть его наедине с Лизаветой в кладовой без палочек и под омелой, — с серьезным видом отозвалась. — По моим расчетам они уже выяснили отношения.       — И пососались, — добавила Джинни. Я кивнула, потому что так оно и было: сначала поцелуи, потом уже все остальное.       — Я покажу вам, как подняться, но дальше сами. Вас никто не видел?       — Нет, я профессора Снейпа отправила их отвлекать. Он как раз бледный и с сердечком проблемы, так что еще минут пять в запасе у нас есть.       Она схватила Гарри за локоть и потащила за собой, как маленького ребенка, осторожно оглядываясь и бесшумно ступая. Тот бросил на нас умоляющий взгляд, но мы с Роном только переглянулись и пошли следом, аккуратно затворив дверь и стараясь не издавать лишних звуков. Если что-то идет не так, всегда нужно прятать козырь. А других вариантов, кроме чердака здесь, у нас не было ни по времени, ни по возможностям, так что приходилось делать то, что получалось.       — Они его от инфаркта откачивают, — шепнул Рон мне на ухо, когда до нас донесся визг Яксли снизу. Я кивнула, сдерживая улыбку.       До последней лестницы мы дошли незаметно и молчаливо, я быстро объяснила ребятам, как и куда пойти, чтобы добраться до заваленного входа на чердак и протиснуться в щель, после чего бегом бросилась прочь. Нужно было отвлечь оставшихся в доме Пожирателей еще ненадолго.       Жаль только, заклинание Яксли действовать перестало и притвориться плачущей больше не выйдет.       К моменту, когда я нашла собравшихся, Снейп очухался и беспалевно влиться в суету не получилось. В комнате рядом с ним сидела уже больше не красная и опухшая Лизавета. Она отпаивала его с напряженным лицом какими-то зельями, рядом с ней повелительно стоял Долохов, Яксли в предобморочном состоянии валялся на кресле, а еще несколько Пожирателей у окон на распев читали молитвы.       При появлении нового, еще не запуганного человека, все повернулись ко мне с безумными выражениями на лицах. Даже Снейп, до этого трепетно дрожавший веками, прервал спектакль, чтобы глянуть, кто я, что я тут делаю и почему порчу ему все действие. Бросив на него извиняющийся взгляд, я вновь осмотрелась по сторонам. Зацепилась за мрачного Долохова.       — О-о-о, Антонин, это просто ужасно! Темный Лорд накачал меня наркотиками и запер, я еле выбралась! — бросившись к нему и вцепившись в руку, пробормотала. Он нахмурился еще сильнее и не сделал шаг назад, как планировал до этого, обиженный.       — Где запер? — спросил тихим сухим голосом. Лизавета подняла заинтересованные медовые глаза и непроизвольно наклонила бутылочку с зельем сильнее, чем было нужно: Снейп закашлялся, она вздрогнула и, извиняясь, что-то забормотала, хлопая его по спине.       — В спальне наверху.       — В спальне?! — вскрикнул Долохов и тут же вцепился мне в плечи, склонившись к лицу. Глаза его злобно блестели, но эта злость и волнение в голосе были не на меня. Он… переживал? — Он что-то сделал с тобой? — вокруг нас начал собираться заинтересованный круг Пожирателей и я, покраснев, отрицательно качнула головой.       — Не успел, вроде… Меня вырубило после той настойки, так что я не знаю.       Стоп, а вдруг реально что-то было? Нахмурившись, я постаралась прислушаться к своему телу, но оно объявило байкот и молчало.       Долохов громко выругался на русском, после чего, наклонившись и схватив Лизавету за руку, поднял ее, аккуратно забрал зелье, передав его бледному юнцу, продолжавшему напевать молитвы и взывания, взором пригвоздил Снейпа к полу, хотя он, сипло дыша, и не пытался отползти.       — Присмотри за ней. Ты же знаешь, — с превеликим усилием заставив интонации смягчиться, с нежностью обратился он к жадно внимавшей Лизавете. Я удивленно посмотрела на вроде как пришедшего в себя Яксли, с трудом поднимавшегося. Он кивнул, перекрестился и махнул рукой, намекая, что примирение было громким и где-то даже опасным для жизни. Но оно было, а это главное!       — Знаю, — слабо улыбнувшись, мягко проговорила Лизавета и повернулась ко мне. Когда не плакала и была спокойна, она представляла собой поистине очаровательную молоденькую волшебницу. — А ты куда?       — Поговорю с Томом. Пора прекращать весь этот цирк, как ты и говорила, — вздохнул Долохов и приманил шатающегося Яксли. Поняв, что отыгрывать роль больше не надо, профессор Снейп, мгновенно ожив, поднялся и наградил меня настолько убийственным взором, что я поняла: болтать обо всей этой ситуации не буду ни с кем до конца жизни, если хочу увидеть ее в старости. — Мы слишком заигрались, да и не работает ничего. Не хочу, чтобы, — он глянул на меня и осекся. — Неважно.       Вообще-то мне было очень даже важно услышать, что он обо мне заботится, но Антонин так не считал. С его стороны и так достаточно нежности и заботы было, так что я на большее и зариться не имела право. А я имела и очень даже!       Но что они обсуждали дальше и решали, мне было не дано узнать. Взяв меня под локоток, Лизавета все так же мягко, но настойчиво, потащила прочь.       И почему в последнее время все происходит где-то рядом, но я узнаю об этом последней? Несправедливо! Я тут, вообще-то, может девственность или психику потеряла, а им всем плевать. Волдеморта на мыло, Долохова к психологу и логопеду учиться говорить о своих чувствах, а меня в отпуск куда-нибудь на море! Срочно!

***

      Но какими бы не были мои мысли, на деле все оказалось намного печальнее.       В начале Лизавета пыталась пообщаться со мной, но все это делалось с таким жалобным и сочувственным взглядом, что я, хотя ничего и не чувствовала, понемногу начинала убеждаться в том, что меня изнасиловали/убили/использовали (нужное подчеркнуть), проникалась ее эмпатичным печальным состоянием и чувствовала щипание в глазах. Она и домовиков построила, чтобы пледом меня закутали, и чаем со сладким и малиной напоила, и поужинать плотно заставила, напомнив организму, что он пропустил завтрак и остальные приемы пищи.       А когда я пыталась выяснить что-то насчет их взаимоотношений с Долоховым и как все решилось, она краснела и, избегая разговора, переводила тему. В конце концов мы обе не выдержали подобной пытки и через десять минут, согласившись взглядами, погрузились каждая в свои мысли. Я пялилась в темноту за окном, она перебирала ноты и изредка нажимала нескольких клавиш на старом дубовом рояле в центре комнаты. Бывало, она увлекалась и начинала наигрывать какую-то мелодию, но быстро вспоминала, где и с кем (словно я умерла уже, и она за трупом присматривала, честное слово!), запуганно оглядывалась на меня и обеспокоенно хмурила брови, убирая руку.       Подавлено и скучно. Намного лучше было бы пойти с ребятами сидеть на чердаке и играть в молчанку с крысами и совами, но рассудком я понимала, что это было бы лишь минутным развлечением. Да и Лизавета мне нравилась, пусть и разволновалась — переживала-то она обо мне и моем состоянии, больше не было тех истеричных ноток, с которыми она называла меня невестой Долохова (значит тот ей все-все без утаек рассказал), но появилось что-то виноватое в той силе беспокойства, которое она испытывала. Словно ей было стыдно за прошлые мысли и слова, за то, что в своих проблемах они обо мне забыли, позволив чему-то плохому произойти (если оно и было) и взглядами и заботой она старалась саму себя убедить в первую очередь, что это в прошлом, а то, что она делает сейчас, хоть немного поправляет проблемы, якобы случившиеся.       Еще через десять минут я убедилась, что Долохов слишком сильно перепугался, и Волдеморт ничего не делал. Перебирая в памяти все наши встречи мельком, его холодность в глазах и то, как они пылали чем-то страшным и опасным потом, я все никак не могла допустить мысль, что ему такое нужно. О способности речи и не шло: мужчины существа странные, а особенно такие, как Волдеморт, так что говорить не о чем. Но интуиция, восьмое чувство, ехидный внутренний голос таракана, говорящего за их общий совет, говорили, нет, даже кричали оглохшей для их тона мне, что не было ничего больше, чем отпойка розмарином, мой поцелуй и обморок, во время которого меня просто перенесли в спальню. А переодели наверняка домовики: у такого возвышенного и всесильного Темного Лорда явно не было ни желания, ни возможности подобным заниматься, пока я сонно похрапывала.       Так, стоп. Мой поцелуй?!       Мгновенно вспыхнув и вздрогнув, я выпрямилась, бросила на оглянувшуюся Лизавету обеспокоенный взгляд, и зажмурилась. Черт побери, я говорила с Волдемортом о желании и сама его целовала! Дура-дура-дура Гермиона, что же ты сделала?!       Чувствуя, как все внутри переворачивается и бурлит, не в силах сидеть на месте, я подскочила и начала ходить по комнате. Лизавета не спускала больше с меня своих влажных медовых глаз, завораживающе блестевших в полутьме. На радужках плясали отражения огней свечей, и, несколько раз пересекаясь с ней взорами, я невольно замирала, останавливаясь в потоке хаотичных мыслей и не захлебываясь в них. Дурманящие и понимающие глаза. Понятно, на что Долохов купился.       А Волдеморт, он мог купиться на меня?       Краска заливала лицо и вспыхивала болезненно-ярким (уродливым) румянцем. Этот вопрос все не вылетал из головы, сколько бы я не старалась его выкинуть. Мог Волдеморт повестись на мой голос и смех, захлебнуться в доверчивом взгляде, мог сострадать моим проблемам с Беллатрикс и незаметно присматривать, чтобы она меня не прибила где-то в укромном уголке, мог чувствовать?       Я вдруг поняла, что от этого вопроса зависит все мое дальнейшее душевное спокойствие. Оно, оказывается, до этого не вылетело прочь с десятого этажа с парашютом, а лишь примеривалось. Но примеривалось для того, чтобы прыгнуть без зонта.       В какой момент меня стали волновать чувства Волдеморта, выходя за грани контракта (в котором, кстати говоря, совсем не отвечают за мою девственность!)?       Я резко повернулась на пятках и бросила пылающий взор на часы. Было почти девять. Тридцать пять минут назад Долохов ушел разбираться. Несколько часов назад я целовала Волдеморта. И мне почему-то не было противно от его лица. Мне, хоть и под тяжестью эффекта розмариновой настойки, было приятно.       Да нет, бред какой-то! Это все влияние этой самой настойки, мои чувства тут ни при чем! Я была не в адекватном состоянии, нечего и думать. А сейчас просто переживаю последствия столь сильных волнений. Ничего большего! Ни-че-го!       Придя к этой мысли, я несколько успокоилась и вновь направилась на прежнее место, мимолетом уверив Лизавету, что все в порядке и ее орда домовиков с кучей зелий не нужны. Не успела я сесть, как снизу послышались грохот и визг Беллатрикс, и мы, переглянувшись, со всей дури кинулись в холл. Две объединенные женские души, трепещущие в предвкушении и страхе от того, что они увидят.       Слетев по лестнице, мы обе замерли, как вкопанные. Так же ошарашенно стояли и двое мрачных Пожирателей, державших носилки, на которых лежал Волдеморт. Рядом с его головой тряслась и глотала слезы сумасшедшая мадам Лестрейндж, а в конце процессии, медленно приближаясь к нам, был виден Долохов.       Он вытирал белоснежной тряпкой, на которой проступили пятна крови, руки. В груди Волдеморта виднелся нож.       Ослабленный хрип сорвался с моих губ и на шатающихся ногах я приблизилась к трупу, который еще несколько часов назад поддразнивала и целовала. Лизавета всхлипнула, но не сдвинулась с места, прекрасно, как и я, понимая, кто воткнул нож.       Его тело не шевелилось. Глаза были закрыты, словно он ждал этой участи со слабой, почти незаметной улыбкой на губах.       Все мое душевное равновесие с размаху сигануло в пропасть, грозясь вот-вот разбиться и разлететься на сотню ошметков.       — Твою же мать… — прошептала и опустила голову. Ответ на мучавшие меня вопросы нашелся сам собой, но я не могла осмелиться подумать о нем сейчас. Подошедший Долохов положил руку на плечо и слегка обнял, позволяя обессиленно опереться на него.       — Будет ему уроком, как с тобой обращаться, — ничего не выражающим суровым голосом проговорил он. Я механически кивнула, стараясь осознать произошедшее.       Волдеморт, терроризировавший Магическую Британию, пугавший и одновременно притягивавший людей своей репутацией и силой, Волдеморт, за душу которого мы столько времени боролись, сейчас лежал мертвый! Из-за меня! Потому что я заигралась, а Долохов, проникшийся ко мне чем-то вроде отцовской любви, не смог пережить позора и боли, которые, как он думал, Волдеморт причинил мне.       Но я не могла оттолкнуть Антонина, не хотела этого делать. Он был мне дорог, он защищал меня. И если бы я не делала большего, если бы втайне от него мы с Яксли не вписали Волдеморта в простецкий план воссоединения влюбленных, желая подтолкнуть его к сочувствию и поймать двух зайцев, ничего бы не было.       Я была настолько сильно погружена в розовый и безопасный мир, в котором меня все защищали и любили (за редким исключением, стенающим напротив, выцарапывая черные косматые волосы), что позволила этому случиться. Стала причиной произошедшего.       Слабый стон вырвался у меня изо рта, и я уткнулась Долохову в плечо.       — Ты чего расклеилась? — недовольно хлопнув меня по руке, проговорил он вдруг повеселевшим голосом. — Из-за него что ли?       Не в силах что-то сказать, чтобы не расплакаться на глазах у всех, я кивнула.       Долохов заржал. Бледная Лизавета в предобморочном состоянии посмотрела на него так, словно хотела язык вырвать и глаза выцарапать, и он, встретившись с ее блестящими медовыми глазами, заткнулся и с ласковым извинением притянул ее ближе за руку, обнимая нас теперь обеих. Вздохнул полной грудью.       — Не дури, Гермиона, это ж Том. Сейчас оклемается.       Кажется, душевный покой покинул не только меня, но и одного старого русского, захватив в придачу и рассудок с адекватным мышлением. Это же выражал и взгляд Беллатрикс, поднявшей голову и тупо пялившейся на него. Но вот мгновение — и глаза ее вдруг проясняются. Пелена сумасшедшей печали спадает, но блеска гнева, который я привыкла видеть, когда она смотрела на меня, не было.       Ничего не было.       Мадам Лестрейндж запрокидывает голову и встряхивает ей, после чего звучит первый смешок. Второй, третий, и вот она уже вовсю хохочет, кружась вокруг своей оси и облегченно поднимая руки к небу. Я пялюсь на нее несколько мгновений, после чего крепче прижимаюсь к Долохову.       Отведенный взгляд невольно падает на тело Волдеморта. Я всхлипываю, и слезы, которые больше не получается сдерживать, горячими струями катятся по щекам.       — Дура-а-а-ак, — прерывающимся голосом шепчу и выскальзываю из-под руки Долохова, подходя к нему. Осторожно, словно боясь, дотрагиваюсь до белоснежной кисти. Грудь разрывается в томившихся в ней неизвестных мне чувствах, которые должны были красиво и ярко распуститься спустя время, но вспыхнули отвратительным болезненным узором сейчас.       Рука его вдруг дернулась, и в замершей тишине — я ошарашенно, не дыша, вглядывалась в его тело, а Беллатрикс наконец заткнулась — послышались тяжелые вздохи двух Пожирателей, державших носилки. Краем глаза я заметила Долохова. Одним резким движением он вытащил окровавленный нож и отшвырнул в сторону.       — Забыл, — пробормотал извиняющимся тоном. — Ну ничего. Ему даже на пользу. Наверное.       Я бросила на него испепеляющий взгляд и, если бы Лизавета не ущипнула его со всей силы за живот, он бы, быть может, одумался в выражениях, но в тот момент был слишком занят попытками восстановиться и не подпустить больше ее руки к своему телу (хотя все его нутро явно сопротивлялось этому решению).       Рука дернулась вновь, и я испуганно отскочила, пожирая глазами чудесное восстание из мертвых: змеиные глаза распахнулись, с бледных губ сорвался хрип, перемешанный с русскими матами.       — Долохов! Убью к чертовой матери, не опомнишься! — дрожащим от гнева (или последствий смерти) голосом воскликнул Волдеморт, после чего приподнялся, поддерживаемый руками заботливо бросившейся к нему Беллатрикс. Хмуро посмотрел на меня. На нее. Вновь на меня. — И тебя, Белла. Всем, кто с Дамблдором шашни крутит, кости пересчитаю. Заморочили мне голову! — рявкнул он, и мадам Лестрейндж испуганно отскочила. — Еще и сумасшедшей влюбленной прикидывается! — буркнул он и махнул на нее рукой.       Глаза его, пылая, разглядывали мое плачущее, искаженное удивлением и страхом лицо.       Он вздохнул. Исподлобья посмотрел на Долохова.       — Что старик сказал?       — Да ничего больше, только то, что вы уже обо всем договорились, — беспечным тоном отозвался тот за моей спиной. Послышался вскрик разрыдавшейся от нервов Лизаветы и, обернувшись, я увидела, как Антонин вдруг подхватил ее, бессильно спрятавшую голову на его плече, и, расхохотавшись и подмигнув, не собираясь дальше общаться с Томом, понес прочь отсюда, пока она была не в состоянии снова сбежать или вообще понять, что ее взяли в оборот.       Я вновь повернулась к Волдеморту. Тот качнул головой, но ничего не сказал. Беллатрикс куда-то исчезла.       — Вам, мисс Грейнджер, нужно будет очень многое объяснить мне. Желательно, со всеми подробностями, — прищурившись, завораживающим голосом произнес он.       Я кивнула. Вспомнила вдруг, что контрабандой прячу Избранного и пару школьников. Да и домашние задания еще не сделаны, от Снейпа выговор слушать не хочется… в общем, куча дел, куча дел, совсем не до выяснений отношений.       Чувствуя, как вся покраснела, и, стараясь спрятать явно замерцавшую во взоре радость, я отвернулась.       — Очень долгая история, слишком долгая. Никак не могу сегодня уже, мне пора, — резко развернувшись на пятках, я бросилась к лестнице. Нога коснулась первой ступеньки, ощущая облегчение от того, что избегаю разговора и объекта своего неожиданного обожания, с которым я не планировала ничего строить, потому что «Мерлин упаси», я сделала следующий шаг и…       …вдруг оказалась в той спальне, из которой меня вытащили ребята. Послышался хлопок спрятавшегося домовика. Еще один.       Поворачиваться не хотелось. Ну вот совсем. Не обессудьте, но у меня слабый организм, душа измотана, нервы на пределе. Повернусь — и в обморок грохнусь, а кто знает, что со мной в таких состояниях делают!       — У нас теперь полно времени, мисс Грейнджер. Оставайтесь.