Начинка из червей вместо шоколада
23 июля 2022 г., 11:02
Как вы могли понять, дальнейшее общение с Долоховым у нас строилось то на взаимной любви, то на ядовитых насмешках: он издевался над моим обмороком, я вспоминала его дурацкую блондинку Лизавету. Спустя месяц или даже больше подобного общения я, наконец, вытянула по коротким предложениям и брошенным искоса словам их краткую историю: жил был себе Долохов, никого не трогал, всех ненавидел, вдруг появилась баба (переводя с его слэнга — прелестнейшая из женщин) с магнитящими медовыми глазами и светлыми волосами. Болтала много и умно, часто играла ему на рояле, смеялась, обнималась и любила, вот он и не выдержал. Старость все-таки, сентиментальность. А девчушка-то не из простых была, а истиной выпускницей Колдовстворца оказалась, да еще и работала на его бабку-княгиню, заправлявшую всем в Министерстве, так что, как ручки добрались до артефакта, нужного ей, сцапала и сбежала, только ее и видели.
Грустно, печально и совсем не по сказочному. Мне его, если честно, даже жалко было. Совсем немного. И только, когда он смотрел на меня с теплом, а не как на дуру.
Совсем другая история сближения у нас была с профессором Снейпом, который, сразу как мадам Помфри его отпустила с чистой головой и полностью подтянутым здоровьем, клятвенно обещал больше не придираться по оценкам, если буду помалкивать о сцене с жижей из Преисподней. А мне-то что? Чужая душа — потемки, автомат по ЗОТИ манил легкостью и тем, что меня за знания будет выделять и он — последний нетронутый очаровательными глазенками и светлым умом профессор, так что я сразу согласилась. Тем более, он оказался своим человеком среди Пожирателей, не поддавался на актерскую игру Малфоя, разыгрывавшего между нами семейную драму, так что было даже приятно иметь под боком такого классного сатаниста. Да и кто я такая, чтобы человека за увлечения винить? Сама вон Волдеморта соблазняю!
Хотя соблазняю — громко сказано, потому что химии у меня не только с камнем больше, даже с Малфоем, который, перебарывая прошлое отвращение, иногда приносил яблоки и сухо спрашивал, как дела с учебой. Нет, я серьезно! Волдеморт в отличие от этого со своей ролью возвращения к состраданию и раскаянию не справлялся никак!
Когда мы виделись (а это происходило намного чаще, чем мне хотелось бы, потому что Долохов выбил из Дамблдора даже больше, чем желал сам, поэтому таскал с собой постоянно), он мог несколько мгновений смотреть на меня, слушая что-то, кивать, поджимая губы, и не обращать больше никакого внимания. Сколько бы я не старалась понравиться, обратить на себя его сиятельный змеиный взор или просто выделиться, не получалось ровно ничего.
Я даже приучила мистера Кэрроу к Шекспиру, а это, клянусь, занятие было не из легких, потому что две его извилины сопротивлялись, как могли. Но я же настоящая женщина в отличие от той продажной Лизаветы: раз взялась за дело, довожу до конца, так что, когда я смирилась с отсутствием бровей (нос поразительно появился на нашей третьей или четвертой встрече), у Волдеморта просто не было шансов отвертеться.
Хотя вру. Был один — когда он, стараясь избавиться от нашего с Долоховым назойливого общества, начинал расспрашивать про свадьбу. Мы оба как-то сразу терялись, мялись, краснели, словно были двумя смущенными подростками вместо девочки и взрослого дяди. Схема работала превосходно и, доставляя Волдеморту невиданное удовольствие, мы довольно быстро находили не законченные дела и сбегали.
Он, отрываясь от книги, тем же холодным взглядом смотрел нам вслед. Заставить его потеплеть не помог даже старый народный метод: я притащила нескольких милейших котят в коробке на один из вечеров их планирования по захвату мира и параллельного чтения вслух! Там даже злобная Алекто Кэрроу с ними сюсюкалась, Долохов одного Беллатрикс втюхал, а Волдеморту хоть бы хны! Котят, кстати, разобрали по домам в первые пять минут.
Он не взял ни одного.
После того вечера, взволнованная присутствием мадам Лестрейндж, которая до этого избегала моего существования, чтобы ненароком не выдрать все космы, не выбить дурь и не размазать по стенке, я так и сказала Долохову, что у нас ни единого шанса спасти этого уже не человека.
Он странно на меня посмотрел. Хмыкнул. Ничего не ответил и ушел. Обиженная его молчанием и тем, что он никак не помогает мне, я разъяренно бросила ему вслед, что понимаю, почему Лизавета сбежала. Это было зря: я прямо видела, как он замер, вздрогнув, как больно сделали ему мои слова. В следующую минуту его уже не было.
А трещина, пробежавшая между нами из-за моего несдержанного характера, отсутствия зарплаты, того, что ничего не получается и постоянных нервов от присутствия Волдеморта где-то неподалеку, кажется, разрушила все вспыхнувшее между нами тепло.
Я сказала глупость, предав доверие Долохова. Он закрылся от меня окончательно. Еще один холодный взгляд, еще одно молчание, придавливающее к земле. Я оказалась между двумя каменными статуями и понятия не имела, что делать. Могла только стенать, злиться и бессильно раздумывать вновь и вновь о том, куда вляпалась. Получалось плохо. Одним утешением было только, что равнодушного и жестокого жениха Долохову больше не приходилось из себя выдавливать: заперевшись от меня, он превратился именно в того, кем должен был быть по нашему глупому сценарию.
Сказать, что я была недовольна подобным поворотом событий — значило бы ничего не сказать, потому что я страдала, я ужасно страдала от нашего разрыва, словно он не был мне человеком с улицы без приличных манер, который все время хватает, куда-то тащит, вечно бурчит, да еще и шапку надевать заставляет, хотя на дворе апрель месяц! Антонин Долохов идеальным не был, я тоже не была. Все вроде бы поровну, но кто-то дуется хуже девчонки.
Гарри сказал, что я просто с амбициями. Я ему сказала, что он слишком инфантильный. У него тут, видите ли, подруга страдает, а он даже обнять и утешить не может. Он чего-то не обиделся, а посмеялся, растрепав волосы, и плюхнул мне голову на колени, пропустив язвительные комментарии мимо ушей. Наругался за то, что не ем совершенно — вон кожа да кости, скелет ходит, трясется и сыпется, а потом удивляется, почему никому не нравится. Я что-то буркнула в ответ, он пожал плечами и защекотал меня. Еще и Рон в тот момент в гостиную зашел, так что повалили меня красную, визжащую, кричащую и совершенно растрепанную на диван. Устроили промывку мозгов, а когда я расслабилась немного, снарядили огромной коробкой шоколадных конфет, цветами и извинительной открыткой. Долохов им нравился. Я думала, что они совсем уже, но спорить почему-то больше не хотелось.
Верно, посреди негостеприимных Пожирателей Смерти, нагоняющего жуть Волдеморта, обиженного Долохова и сумасшедшей Беллатрикс Лестрейндж, которая из-за огромного обмана, придуманного Дамблдором, хотела убить меня с пристрастием, но без любви, двое веселых и вечно поддерживающих друзей были единственным островком спокойствия, который остался посреди этого сумасшедшего спектакля, в действие которого я вдруг втянулась. Втянулась настолько сильно, что потеряла выход.
Больше мне его найти было не суждено, но в тот теплый апрельский вечер, наполненный нежностью, я об этом не думала. Надеюсь, не зря, потому что в будущем, вышитым удушающим мраком, только эти моменты и будут служить моему телу поддержкой для жизни.
***
Все было плохо. Нет, даже не так, все было отвратительно! В положенный день нашей обычной встречи Долохов не появился, хотя до этого, даже обижаясь, всегда был вовремя, молчаливо и как прилежный работник! Я стояла как дура битый час с конфетами и цветами, все мое теплое отношение к нему постепенно улетучивалось и, когда пробили отбой, я готова была размозжить примирительный подарок о его голову. Пришлось идти обратно, метаясь в мыслях, почему он вдруг решил поиграть в игнорирование. Хорошо, что по дороге мне попалась Пэнси Паркинсон, спешащая на свидание, и я с чистой совестью передарила ей конфеты и цветы для рыжеволосой старосты Пуффендуя. Ответ о таинственном исчезновении лучшего боевика Волдеморта, на которого зуб точит каждый первый, пришел следующим утром с коротким письмом от Корбана Яксли, пользовавшегося печальным случаем представиться мне. Краткость — сестра таланта, но явно не его, потому что за три строчки мелкого витиеватого почерка я не смогла понять, в чем дело. Было ясно только одно: Долохов ранен, чуть ли не смертельно, и Яксли, как его близкий друг, берет на себя ответственность сообщить его невесте об этом. Завтрак был отложен на потом, я вскочила и опрометью бросилась в подземелья. Снесла по дороге нескольких человек, столкнулась, рассыпавшись в извинениях, с прелестной пуффендуйкой, шедшей за руку с Пэнси и что-то колко высказывавшей Малфою. Тот при моем виде нахмурился, стараясь выдавить из себя улыбку, после чего протянул руку для пожатия. Это был первый жест подобной откровенности с его стороны и по сценарию я должна была пожать ему руку на глазах кучи людей, но в голове была лишь одна мысль — Антонину было плохо, он был на смертном одре, и мысли о нанесенной ему обиде с моей стороны явно картины не делали. Быть может, даже добивали, он страдал, и состояние с каждой секундой ухудшалось! Побледнев от мелькнувшего в голове образа, в котором его лицо было искажено страданием, я нервно икнула и вместо пожатия легко дотронулась до руки Малфоя и кинулась прочь. Времени не было, — шептало сердце, и я предпочла прислушиваться к нему. В тот момент, сбегая по холодным лестницам и горячими глазами выискивая комнаты профессора Снейпа, я поняла часть своих чувств: никакой любви к Долохову, как возможному партнеру, во мне не было и не будет, но его жизнь за наше недолгое знакомство вдруг стала мне дорога. Совсем чуть-чуть. В качестве шутки. Видимо, если долго общаешься с врагом, который тоже читает Шекспира и защищает тебя, вы постепенно становитесь друзьями. Сказать, что мы были друзьями — сложно, как минимум, учитывая разницу в возрасте и менталитете, но это не помешало мне довести бедного профессора до инфаркта, когда я ворвалась к нему без стука. Не знаю, что напугало его больше: мое неожиданное появление или безумные глаза вкупе с растрепанным видом, но он без лишних вопросов открыл мне камин, пробурчал что-то насчет дурости молодых поколений и позволил переместиться в ту залу, в которой я впервые встретилась с Волдемортом. Чувствуя, что руки, сжимающие дурацкое письмо трясутся от нервов, а в горле стоит нервный ком, я несколько раз чуть не выпрыгнула раньше нужного, своим побледневшим искаженным лицом напугав какую-то старушку с пяльцами и пронесясь мимо. Мгновения тянулись минутами — прямо как в тот момент, когда я валялась в притворном обмороке. Наконец, знакомая зала мелькнула перед глазами, и я сделала огромный шаг вперед. Не удержавшись на ногах, пошатнулась и упала на пол, неуклюже приземлившись на руки. Кисти тут же заныли, и я слабо застонала, плюхнувшись на задницу и принявшись их разминать. Письмо улетело куда-то под стол. Гнетущая тишина обычно пустовавшей без Волдеморта залы, как я выяснила за многие посещения, прервалась тихим стуком каблуков. Приподняв подбородок и вглядываясь в отделившуюся от стены тень, я рассмотрела черные локоны, небрежно спадавшие на худые плечи, впалые безумные глаза и белое и недвижимое, будто восковое лицо Беллатрикс Лестрейндж. Нервно осмотревшись по сторонам, я заметила, что в комнате больше никого не было. А эта сумасшедшая женщина все приближалась и приближалась, и мне казалось, что ее медленная поступь отдавалась каждым ударом моего сердца. Впервые оставшись наедине со мной, она превратилась в хищницу, заманившую лань в ловушку. Раньше между нами всегда стояли слово Волдеморта и Долохов, с отцовской нежностью присматривавший за тем, чтобы приспешники Темного Лорда не сделали мне больно, как я поняла это уже потом, не видя за его показной холодностью большего. Но сейчас не было ни одного, ни другого. Палочку я оставила в сумке на полу комнаты профессора Снейпа, швырнув ее и бросившись к камину, а зола за спиной в качестве защиты ничего не представляла. Чувствуя, как мое сознание распаляется, я продолжала наблюдать за ее приближением. В душе теплилась надежда, что письмо Яксли — обычная шутка, и двери вот-вот распахнутся, в комнату большими здоровыми шагами войдет Долохов, и Беллатрикс, как перепуганная собачонка, отлетит в другую сторону. Но время шло, и ничего не происходило. В какой-то момент картина ее медленного приближения, тянувшегося уже минут пять (а в фильмах это выглядит намного пафоснее и красивее!) настолько наскучила, что я, теряя инстинкт самосохранения от наплыва эмоций, фыркнула, встряхнула руками и начала неуклюже подниматься. — Замри! — взвизгнула, дернув плечами Беллатрикс, остановившись, как вкопанная. Ясно, прервала ее на любимом месте и испортила весь кайф, не дав того количества страха жертвы, загнанной в угол, которое ей было нужно. — Ой, заткнись, не до тебя сейчас. Правда, со всем уважением и любовью, но у меня дела, давай как-нибудь потом, — мало надеясь на действие прозвучавших с внеплановой насмешкой слов, пробормотала. Ее брови поднялись настолько высоко, что я боялась потерять их среди черных спутанных волос. Безумные глаза грозились выпасть и, словно попрыгунчики, поскакать по полу. Только бы не ко мне, на такую мерзость смотреть совсем не хочется! — Ты что несешь, мерзавка?! — прошипела мадам Лестрейндж и в один неожиданный прыжок приблизилась. Она вцепилась мне в волосы, ногтями врезаясь в кожу, и наклонила голову, нашептывая о моей низости и том, как она отомстит за позор своей семьи. Я дама бесхитростная, когда за волосы тягают, начинаю драться в ответ. Вскрикнув, я постаралась оттолкнуть Беллатрикс, но та была, словно роковая статуя, выдергивающая мне патлы. Пришлось со всей силы врезать ей кулаком куда-то в сторону виска — от неожиданности она на несколько секунд ослабила хватку, и я смогла, выдрав пару прядей, отшатнуться от нее. Чувствуя, как распаляется гнев внутри на мою почти вежливую просьбы отложить разборки, я замахнулась, чтобы вновь ударить ее по лицу, но кто-то перехватил руку и оттянул в сторону, заставив сделать несколько шагов к столу: прямо вовремя, потому что сумасшедшая волшебница, словно тигрица, кинулась туда, где я стояла мгновение назад. Разъяренно повернувшись, она, достав палочку, хотела было применить какое-то заклинание (о, я уверена, что не такое уж безобидное!), но глаза ее вдруг расширились еще сильнее, чем раньше, почти выпадая из орбит, рука бессильно упала, и она сама повалилась на колени. Удивленно наблюдая за изменениями в ее лице и смутно догадываясь о том, кого она увидела, я все же сделала шаг чуть ближе к моему неожиданному спасителю, чувствуя себя под защитой и восстанавливая дыхание, прижимаясь к его телу. — О, мой Лорд! — взвыла Беллатрикс. — Я нарушила ваш приказ! Простите, мой Лорд! Хотя о чем это я, нет мне прощения! — она со всей силы ударилась лбом о каменный пол. Я вздрогнула. Чокнутая! — Как я могла предаться своим чувствам и пойти против вашего слова, как я могла!.. — она билась лбом вновь и вновь, стеная и виня себя. Постепенно адреналин, выделившийся от драки с ней, уступил место рассудку, и я почувствовала странную жалость к этой ненормальной женщине, настолько влюбленно-преданной Волдеморту, чистоте крови и глупым идеям предков, настолько ограниченной в их понимании, что невольно хотелось ей сочувствовать. Жизнь ради одного человека и его придурошных идей уж точно не шла ей на пользу. Волдеморт же, продолжавший сжимать мою руку, никак ее не останавливал, молчаливо наблюдая за происходящим. Вот же дурак! Хотя, не будь моя голова настолько забита смятением после этой стычки и Долоховым, я бы даже решила, что между нами происходила интимная сцена: он с осторожностью удерживал меня от лишних телодвижений, даже спас, а я, такая неблагодарная, и мысли о нем не допустила! — Да хватит! — не выдержав, вскрикнула я и выдернула руку из хватки Волдеморта. Как бы приятно не было, я сюда не ругаться с Беллатрикс отправилась, так что дела делами, а работа Дамблдора откладывается на неопределенный срок. — Успокойся! — постаралась ухватиться за голову Беллатрикс, но та, словно дикий зверь, рыкнула и отодвинулась, продолжив свое бессмысленное наказание. — А вы что стоите просто так? — гневно сверкнув глазами, повернулась к Волдеморту и сдула упавшую на глаза прядь. — Она же убьется! Змеиный взгляд Волдеморта сосредоточился на моем лице. Не знаю, слышал он мои слова или нет, но он ничего не предпринял. Только на красноватых радужках вместе с задумчивостью, плескалось что-то страшное и незаметное мне раньше, заставившее свернуться тугой горячий узел внизу живота. Не выдержав этого давления, я отвернулась с брезгливой гримаской на лице и вновь постаралась остановить Беллатрикс. Буквально несколько минут назад эта женщина чуть не убила меня, а сейчас я пыталась помочь ей. Дожили! Здорово у меня конечно помутнел рассудок от отсутствия зарплаты, Долохов своей драмой отключил мозги, а Волдеморт занял все мысли, вот я и превратилась в непонятное «что-то» вместо прошлой прелестной умницы-красавицы Гермионы. Беллатрикс не унималась. Вместо слов теперь из ее рта раздавались нечленораздельные напевные звуки, и я, не находя поддержки в Волдеморте, чувствовала, как теряю терпение. В конце концов, кто тут хозяин, кто всем распоряжается? А то ишь ты, стоит, пялится, а сделать что-то — так это нет, женщины для этого есть. Фыркнув и бросив свои попытки, я поднялась. Бросила на него уничтожающий взгляд, встретив в его ответном еще более распалившееся пугающее нечто, недовольно качнула головой и отвернулась. Последний ход. — Вам бы с таким умением с людьми общий язык находить не нос себе делать, а парик надеть и замуж за кого-то выскочить! Как принято тут в волшебном мире? Женщина за сильным мужчиной? — обернувшись, ядовито спросила. — Так вот, вам очень нужен сильный мужчина. О, и как же я рада, что нашла такого! Глаза Волдеморта вспыхнули огнем, и он одним движением, даже без палочки, заставил Беллатрикс замереть. Не знаю, почему мои глупые слова произвели такой эффект, но что-то ему явно не понравилось. — Сильный мужчина? Твой сильный мужчина ухаживания от другой женщины принимает, превращаясь перед ней в слабака. Она хвостом вертит, то приходит, то уходит, а он ждет, как верный пес, — с мягкостью в голосе тихо проговорил Волдеморт. — Пойди, проверь. Я еле удержалась, чтобы не плюнуть ему под ноги, но его слова разогрели во мне невиданный интерес. Он явно не на то рассчитывал, когда произносил их, но, найдя спустя полчаса издевательств над домовиками и несколькими, под конец плачущими от вопросов, Пожирателями комнату Долохова, я ворвалась в нее, преисполненная нежными чувствами к нему и с диким желанием посмотреть на Лизавету, потому что никого другого Волдеморт ввиду иметь не мог (он вообще никого не имел, так что даже посочувствовать мужику можно). Он всегда прибегал к ее упоминанию, когда мы слишком хорошо общались, или он злился на меня, словно считал, что ревность, оправданная к холодности Долохова, сожрет наши якобы отношения с потрохами. Комната была полутемная, душная и наполненная отрицательной энергией. В первое мгновение я увидела своего притворного нареченного, распростершегося на кровати, задрав голову к верху. Возле него, расхаживая между ним и худенькой светловолосой девушкой в другом конце на кресле, замер от моего резкого появления Яксли, которого я видела мельком пару раз на собраниях. В следующее мгновение на его лице обрисовалось облегчение, он воздел руки к потолку и широко улыбнулся. — Слава Мерлину, разумный человек! Долохов и Лизавета медленно повернулись ко мне. Если первый сразу фыркнул и отвернулся, пробормотав что-то определенно нелестное, то вторая принялась рассматривать. Ее медовые, блестящие от слез, глаза на опухшем покрасневшем лице внимательно и жадно изучали мое разрумянившееся лицо, встрепанные волосы и смятый прикид. Она словно выискивала что-то, но так и не смогла разглядеть, шмыгнула курносым носом и спрятала всхлип в платке. Я посмотрела на Яксли, приподняв брови. Он качнул головой, говоря, что положение хуже некуда. Понятия не имея, что делать, я поступила так, как, наверное, не должна была: вместо того, чтобы приблизиться к Долохову и показать, что я на его стороне, я подошла к Лизавете и осторожно дотронулась до ее плеча. Его цепкие зеленые глаза внимательно наблюдали за нами. Милая, показавшаяся мне такой маленькой и беззащитной, волшебница вновь всхлипнула и, тяжело дыша, постаралась восстановить дыхание, после чего подняла на меня заплаканные глаза и разразилась рыданиями еще сильнее. — Невеста! Пожалуйста! — воскликнула она задыхающимся голосом и постаралась улыбнуться. Получилось криво и не по-настоящему. — Хотя чего я ожидала? Желаю вам счастья! — она вырвалась из-под моей руки, мокрый от слез платок белоснежным пятном упал на пол, а сама Лизавета выбежала прочь из комнаты. Мы с Яксли одновременно посмотрели на Долохова, как на дебила. Тот посмотрел на нас так же в ответ. Нам с Корбаном без слов было понятно, что своим равнодушием он гробил себя. Уверилась я в этом, когда, оказавшийся не таким уж самовлюбленным, Яксли рассказал мне о ее возвращении: через пять секунд гляделок Долохов выставил нас вон. Дело было несколько запутанное по чувствам, нежели представлялось раньше, но стереотипнее любого из самых стереотипных романов. Жаль, что мы не были в одном из таких, потому что иначе я бы даже скупую слезу пустила для полноты картины. Оказавшись наедине в пустом коридоре с Яксли вместо слез я, правда, думала о том, чтобы вернуться и открутить башку Долохову, но его неожиданно появившийся дружок, кажется, поняв по моему лицу грозящиеся стать реальными намерения, оттащил в сторону за уголок. Пришлось переключить все внимание на него, и от рассказа Яксли больше не смог отвертеться. То, что я поняла по обрывкам фраз Долохова, было правдой: и про появление Лизаветы, и про их вспыхнувшую влюбленность, и про то, что она своровала какой-то артефакт (история, к сожалению, умалчивает, какой именно), после чего сбежала обратно в Россию под крылышко к его бабушке. А дальше пошли подробности — приехала она-то не просто так, а за любимым внуком княгини, который возвращаться наотрез отказался. Тогда Лизавете было велено привезти артефакт, потому что за ним, бабуля была уверена, тот точно примчится. Но выполнение задания все как-то откладывалось и откладывалось, она проникалась к Долохову все больше и больше и в конце концов выбор встал ребром: либо оставаться тут без каких-то точных прогнозов на будущее, либо делать, что надо, и ступать по жизни твердой походкой. Да и Долохов тоже хорош: ни разу слов любви ей не сказал, никакой ясности не внес, так что после долгих и тяжелых раздумий Лизавета, как мы знаем, испарилась. Если честно, не удивлена. Если бы мне мужчина тоже лапшу на уши вешал и пользовался, не пытаясь создать крепкую почву под ногами — а тут только такое ощущение и складывалось, я бы, как разумная женщина, выбрала себя. Иначе что ведь, непонятно. А вдруг он просто играется и доведет до жуткого зависимого положения, бросит и найдет другую такую же блондиночку? Да и характер со счетов списывать нельзя. Корбан сказал, Лизавета, хоть и любила что-то новое, всегда старалась находиться в постоянстве в каких-то основных аспектах, потому что падение в пустоту неизвестности ее не сильно прельщало. Но мы отвлеклись. Молодая волшебница, пойдя на поводу разума, артефакт сцапала и в Россию вернулась. Даже с Долоховым не простилась — сил не хватило. И тот обозлился жутко на ее поступок, но люлей давать не поехал, вовремя раскусив план бабушки, сойдясь с Дамблдором (Яксли, оказывается, тоже подкупили. Хотя чему удивляться с такими друзьями и хозяином?) и полностью погрузился в выполнение плана по спасению души давнего друга. С Гермионой, то есть со мной, встретился, додумали все подробности, и жизнь потекла своим чередом, заставляя пениться душевные раны, словно на них каждый раз бочку перекиси выливали, а инфекция все не вымывалась. И было все не очень хорошо, да прилично, как вдруг нежданно-негаданно Лизавета объявилась — дней пять назад пришла с повешенной головой и артефактом! Как они ругались — стены тряслись, даже Волдеморт от шока ненадолго съехал (и поделом ему!). А Лизавета, оказывается, все же осознав глубину своих чувств, отказалась от хорошей работы в Министерстве, украла артефакт теперь уже у бабки, вызвав на себя ее жуткий гнев, и примчалась обратно. Но не отношения строить, как я подумала вначале, разочаровываясь в ней, а просто отдать безделушку. Плакала, молчала, Долохов и сорвался. Ну а она же влюбленная, глупая, сама резко вспыхнула, стараясь объяснить ему все, да обида слишком сильная была. В такой ситуации ему уж точно не до меня и плана Дамблдора было. Лизавета после ссоры вновь исчезла, оставляя Долохова в саркастичном состоянии упадка душевных сил, и вернулась только сегодня. Яксли на этом моменте тяжело вздохнул, стараясь вспомнить дальнейшее и придать сказочные обороты речи. Я махнула на это рукой, сама прекрасно понимая, в чем дело: отвергнутая и там, и здесь, потерявшая ту крепкую основу, которая у нее была и самолично бросившись в пропасть, она хотела уцепиться хоть за один выступ, чтобы оттянуть минуту, когда разобьется о дно. Долохов ей этой возможности не дал, но и его винить мне было сложно: женщина, которой он впервые за столько лет открылся, предала его и наплевала в душу. Тут уж совсем не до того, что ей тоже больно было и ее сковывали обстоятельства во главе с его всесильной бабкой-княгиней. Мы с Яксли тяжело вздохнули. Было грустно. Хотелось что-то сделать. Так и возник неожиданный план по спасению утопающих, то есть объединению разбитых судьбой и глупостью сердец. Ну а что, мы не фраеры, почему бы и не помочь? Тем более, когда после получаса обсуждений (и еще часа хохота Яксли над моими поверхностными навыками соблазнения) у нас возникла блестящая идея подключить Волдеморта и план Дамблдора.***
— Будет больно, — тыкая мне палочкой в глаза, с сочувствием проговорил Корбан. К обеду мы были закадычными друзьями, организовавшими штаб прямо в том же тупике коридора, с которого начали. — Давай, — кивнула я. Он вздохнул. Прошептал заклинание. В глазах жутко защипало, словно он пустил в них несколько мошек, которые своими мерзкими лапками с иглами на концах раздирали хрупкую оболочку. Я застонала, жмурясь и последними душевными силами удерживаясь от того, чтобы отказаться от плана, потереть веки и взмолиться о прекращении. Корбан похлопал меня по плечу (и с каких пор он бьет близких своих?), походил из стороны в сторону, что-то напел. Спустя примерно минуту боль ослабла, но неприятные покалывания продолжали заставлять глаза слезиться. Наконец, я смогла приподнять веки, больше не зажмуриваясь. Он чуть наклонился, вглядываясь в мое раскрасневшееся лицо. — Как реальные слезы, — произнес со слабой улыбкой. Я его передразнила. — Тогда начинаем, — дрогнувшим голосом от неприятных ощущений, словно я и правда рыдала, произнесла. Яксли кивнул. Перекрестился. Мгновенно уверовал, понимая, что у нас либо все получится, либо Волдеморт/Долохов/Лизавета (нужное подчеркнуть) убьют с пристрастием за подобные приколы. Больше всего мы боялись последней — как еще неизвестной и не изученной. Я прикусила губу и бегом бросилась прочь. Нужно утяжелить дыхание, а несколько лестничных пролетов и коридоров до примерного расположения Волдеморта (спасибо домовику, подвергшемуся небольшой пытке. Не думайте, ничего зазорного, я всего лишь пыталась завербовать его в Г.А.В.Н.Э., пока у Корбана дергался глаз. Эльфы, к сожалению, слишком уперты в вопросе отказа от служения людям) вполне подходили. Яксли же отправился к Лизавете, как давний знакомый, чтобы она поплакала ему в плечо, выругалась и поддалась на кое-какие манипуляции. К Долохову никто не пошел. Слишком сильно мы боялись вновь прятаться от летящих в нас ваз, подушек и проклятий вперемешку с русским матом, неплохо пополнившим мой словарный запас. К моменту, когда я всем телом навалилась на дверь и чуть не упала внутрь (и что за странная традиция у нас проявляется?), дыхание в не приспособленном к физической активности теле сперло окончательно. Глаза все так же жгло, голос дрожал, сердце бешено колотилось, так что Волдеморту я предстала во всей красе. Да настолько впечатляющая, что у него лицо вытянулось, и он тут же подскочил со своего места, хмуря проявившиеся темные брови. Задумчивость, в которой я его застала, сменилась недоуменным и озлобленным выражением. Всего на одно мгновение я подумала, что хочу бросить эту затею к чертовой матери, но было уже поздно. В небольшой гостиной, в которой он сидел, не было даже окна. — Вы были правы! — стараясь придать голосу максимальной драматичности и больше не смотреть во вспыхнувшие глаза на лице, которое все больше и больше походило на человеческое, хотя и достаточно извращенное, всхлипнула я и рухнула на колени, омыв слезами пол. Волдеморт зашелестел мантией, приближаясь, но я для пущего эффекта подняла руку, останавливая его и продолжая глядеть на колени. — О, как же вы были правы! И какая я дура, Мерлин мой, что повелась на него, приводила вам в пример и верила! От правдоподобности созданного эффекта сердце даже у меня разрываться начало. Что уж говорить о Волдеморте!.. Хотя о нем и говорить-то нечего, как был бесчувственным камнем, так и остался. Проигнорировал мой жест совсем не по плану схватил за эту руку и поставив на ноги. Было обидно. Даже очень. — Чертова Лизавета! А он же любит ее до сих пор! — понимая, что теряю драгоценнейшее доверие и время Повелителя нашего, да не нашего, я сделала безрассудное: вцепилась в его костлявую руку, поднявшую меня, и спрятала лицо на его груди, омывая слезами темную мантию. Волдеморт стоял в шоке и даже не шевелился. Я тоже была в шоке, но отступать было некуда, так что быстрей колеса, мы летим прямиком в тартарары! — Он ее любит и всегда любил, а я — просто замена. Глупая-глупая Гермиона, как я могла повестись на его речи, как я не видела его холодности, почему оправдывала ее! О-о-о, что же мне делать! Ноги подкосились, и я, продолжая цепляться за мантию Волдеморта, поползла вниз. Он, чувствуя, как растягивается и трещит ткань, спохватился и вновь заставил меня подняться на ноги, неуклюже оторвал от себя, держа на расстоянии вытянутых рук, и открыл было рот, чтобы что-то сказать, образумить и привести в чувство, но все поздно: я слишком увлеклась. — Как же вы были правы в нашу первую встречу, вы ведь предупреждали! А сегодня, Мерлин, я вас, человека, который помог мне, упрекала в слабости! Вас, Темного Лорда! Какая же я дура! Волдеморт громко вздохнул и встряхнул меня. Принюхался. Глаза его продолжали странно и опасно блестеть. — Мисс Грейнджер, я настоятельно прошу вас прийти в себя. Не знаю, о чем он там просил, но я настолько прониклась своей любовной драмой, что рыдала уже по-настоящему, смывая эффект зелья. Волдеморт осторожно, продолжая держать на вытянутых руках, усадил меня на кресло и вызвал домовика (хорошо, что не подвергнутого пыткам, как я испугалась в первое мгновение), велев притащить настойку на розмарине. Эльф испарился. Я продолжала сетовать, пряча лицо в ладонях, тяжело дыша и постоянно растирая слезы и сопли по лицу. Не уверена, что наш план был рабочим, потому что то мое состояние не могло вызвать ни восхищения, ни любви, ни даже сострадания. Но тогда мне уже было плевать на это: я оплакивала себя, дурацкий план Дамблдора, холодность Долохова, их проблемы с Лизаветой, которым за длительную беседу с Яксли начала безумно сочувствовать, оплакивала этого бесчувственного дурака, который прозябает жизнь в пустоте и холодности. Короче говоря, меня было не остановить, даже, когда Волдеморт самолично отпаивал этой вырубающей настойкой. Эффект у нее был поразительный: перед глазами плясали бабочки, тепло разливалось по телу, все представлялось намного более ярким, чем было, и, скорей всего, я чувствовала себя, как человек под экстази. Волдеморт сидел на придвинутом стуле напротив: так близко, что наши колени касались друг друга. Обессилев, я разглядывала его лицо и вспоминала, как он всегда внимательно слушал мое чтение Шекспира, выделял несколько скромных похвал на возвращение Пожирателей к обличьям воспитанных и образованных людей от монстров — особенно ему понравился декламирующий Амикус и коробка котят, колдографии которых ему теперь постоянно приносили и показывали. Я слабо улыбалась. Он продолжал пялиться на меня тем же пылающим страшным взглядом. — Не будь вы бесчувственной букой, я бы решила, что вы меня хотите, — глупо улыбаясь и чувствуя, как в животе порхают бабочки, а все негативные эмоции схлынывают на нет под действием настойки на розмарине, пролепетала. Черты его лица ожесточились. — Я не могу хотеть чужую женщину, мисс Грейнджер. Тем более, когда вы женщина моего друга. Я фыркнула и расхохоталась, уткнувшись носом в спинку кресла. Отсмеявшись, я искоса глянула на продолжавшего серьезно рассматривать меня Волдеморта. — А я ведь совсем не его женщина! Мы, знаете, вас разыграли, чтобы вы вспомнили что-то человеческое, а то жить никому не даете своим мрачным видом. Ужас просто! И повезло мне, что вы сейчас хоть как-то меняетесь, а то я бы и полгода в такой всеобщей депрессии не продержалась бы. Он слегка прищурился. Я от наслаждения и правды готова была мурлыкать. — Честно говоря, я только за, чтобы Антонин и Лизавета сошлись. Он такой хороший со мной, вы не представляете, защищает постоянно и заботится. А я его обидела! Мне так жаль, — пробормотала, резко выпрямившись. Голова закружилась, и я, ахнув, со смехом повалилась на Волдеморта, после чего, опираясь о его ноги, немного выпрямилась. Лица были так же близко, как и когда я прижималась к нему сегодня, испуганная поведением Беллатрикс. Вновь улыбнувшись, я склонила голову на бок. — Какой же вы все-таки плохой! Я тут столько времени стараюсь вам понравиться, а вы даже поцеловать меня сами не можете! И, не дожидаясь его слов, которые, быть может, могли вернуть меня на пару мгновений к реальности, я притянулась к его тонкой полоске губ и слегка прикоснулась, после чего рассмеялась и резко откинулась на спинку кресла, рассматривая эмоции, мелькавшие на его лице. — Смешной вы, Водлеморт… Волмерот… — Волдеморт, — тихо проговорил он. Я важно кивнула. — И глупый. — Почему же? Я пожала плечами. На тело вдруг навалилась тяжесть, веки слипались. А он, судя по всему, совсем не был удивлен эффектом настойки, подлец такой. Чтоб сам розмарину нанюхался, в ваннах накупался и нажрался его! — Потому что потому, — пробормотала сонно и отключилась. Дальше была темнота, но несколько раз я все же чувствовала, как кто-то меня куда-то переносит и омывает лицо холодной водой. А потом проснулась. Здесь. В чертовой чужой спальне без возможности выйти: на окнах решетки, дверь заперта, домовики не отзываются, стены крики не пропускают. А еще вместо той помятой и залитой слезами одежды я была в легкой ночной рубашке. Это был полный пиздец!
