Игра на опережение

Камило не глуп. В конце концов, у него в голове нет зияющей дыры, из которой рваными кусками выпадает мозг. А вот у некоторых его недоброжелателей — очень даже. Камило лукавит, правдоподобно скрываясь за множеством сменяющихся личин, подсыпает яд и остаётся смотреть на смерть. Обычно бывает именно так. Но, иногда, в особенно неудачные дни, ему приходится наносить удары тяжелым молотком. Первый раз схваченным по случайности, в порыве рвущей на части паники. Второй — ставшим примером глупого дублирования. Третий… вошедшим в привычку? Конечно, такие меры — крайний случай. Он ведь не какой-нибудь маньяк-убийца, верно? Картинка стоит перед глазами удивительно точная: отлетевшие осколки черепушки, вязкая тёмная кровь. Ему ночью слышится громкий хруст, омерзительный, чавкающий звук и чей-то последний вздох. Да, Камило достаточно точно помнит, как выглядит глубокая рана на затылке, чтобы понимать — у него такая отсутствует. А это означает лишь то, что он быть глупым просто не может. 3:0 в его пользу. Камило правил не помнит, но это точно показатель победы. Трое с проломленной головой, ещё около полусотни лежат в рыхлой земле, растворяя в желудках настойки тети Джульеты. А он все ещё здесь, по-прежнему жив. Дышит, улыбается, пытается всех обыграть. Что поделаешь, такова его работа, его la función de la familia. Именно поэтому, Камило все прекрасно осознает, видит и понимает. По крайней мере, достаточно, чтобы отдавать себе отчёт в том, что о нем думает его семья. У них на лицах рисуются разнообразные эмоции, искренние и открытые. Они не умеют скрываться, не пытаются научиться лгать: им это ни к чему. Камило пешкой стоит на месте умельца обмана, очень твёрдо, охраняя свою позицию. Ему вручили эту обязанность, как подарок, посвящение в ряды особенных, часть семьи Мадригаль. Его выставили на шахматную доску, заставляя чувствовать гордость за себя, и высокомерие к тем, кто не имеет представления о сложных партиях игр. Абуэла посылает его на первое задание в четырнадцать. Испуганного, но упёртого — все ещё ребёнка. Детская легкость испаряется из него так же быстро, как стекленеет взгляд у парня лет восемнадцати. На самом деле, Камило знает точно — его звали Мигель Торрес, ему действительно исполнилось восемнадцать, ровно за две недели до смерти. Все те два дня, что Камило провёл с ним, Торрес бесконечно кутался в тёплые, пыльные пончо, плотные накидки и плешивые пледы. Мигель страдал какой-то редкой болезнью, сложное, латинское название которой, не могло остаться в памяти надолго. Он был не очень красив, болезненно костляв, а щеки и подбородок его только-только тронула редкая щетина. Камило, с высоты его юных лет, Мигель представлялся почти мужчиной. Взрослым, зрелым, и, несомненно, опасным. Потому что так сказала бабушка, бесконечно твердила, разномастными голосами, la familia. Все последующие имена, фамилии и лица, вымылись из памяти словно ненужная шелуха. Но его Камило помнит. Худое, вытянутое лицо, с высоко намечавшимися скулами, безмолвно смотрело на него во снах. Мигель приходил каждую ночь, не забываясь и не опаздывая. Глаза, подернутые мертвенной, белой пеленой, взирали осуждающе и грустно. Пока Камило рос, пополняя свой список погасших душ, Торрес оставался таким же, совершенно не меняясь. Его образ страшного, злого врага, с годами развеялся, оставив после себя лишь низкого, болезненного мальчишку, надеющегося прожить ещё хоть пару мгновений. Умирая, Мигель метался по полу, обхватывая себя тонкими ручонками, будто желая в последний раз согреться, остановить покидающий тело жар. Камило сидел на полу, рядом с ним, сначала украв облик его брата, теперь воруя и жизнь. Мигель не держал его, даже не прикасался, только смотрел мокрыми глазами и невнятно бормотал слова. Но Камило не мог уйти, хотя очень хотел. Ему стоило только выйти через высокие зелёные двери, и бежать. Нестись, в своём персональном кошмаре, домой. В Энканто, мимо улыбающихся горожан, к Касите и тёплым объятиям матери. Он бы спрятал глубокие рыдания в ее юбке, сотрясаясь покатыми плечами, и просил бы, молил о том, чтобы более его не заставляли покидать город. Камило упал бы на колени перед абуэлой, признался в собственной неудаче и отказался примерять чужие лица. Однако, он так и не сдвинулся с места, продолжая сидеть на полу в темной, затхлой комнате. Мигель умирал, изгибаясь. Краснея. Синея. Белея. Пока совсем не затих, поджимая под себя ноги, словно желторотый птенец, и сворачиваясь в клубок. Камило, не сдирая с себя чешущуюся маску брата Торреса, организовал похороны в этот же день. Люди посчитали его заторможенную вину — скорбью. Хотя, возможно, он действительно скорбел. Конечно, не по несчастной судьбе Мигеля. Камило хранил молчание в имя собственного детства, погребённого вместе с телом Торреса под двумя метрами сухой, песчаной земли. Он не бросился домой, как ему хотелось, только взял высокого мула, и неспешно поскакал рысью, продолжая блуждать в собственных пустых мыслях. Голова его будто отупела, не желая ни работать, ни переваривать решения, ни даже понимать происходящее. Камило вошёл в Каситу молча, также безмолвно кивнул бабушке, подтверждая: все прошло гладко. Мама проводила его прохладным, рассеянным взглядом, сестра не подняла глаз, а отец лишь задумчиво хмурился. Для них всех, боль Камило не имела значения. Она не была важна, затмленная их собственными страданиями и проблемами. Его искренность не привлекла внимания, потерявшись в ежедневном ужасе. Эта, почти преступная безучастность, надломила его в той же степени, что и скорчившийся труп Мигеля на грязном полу. В тот день, Камило растерял все свои озорные улыбки, инфантильные проказы и искренний звонкий смех. Мирабель, поджидавшая на лестнице, встревоженно мяла в пальцах платьице: Все в порядке? — спросила она, всматриваясь в лицо кузена. Он медленно моргнул, перед тем как впервые растянуть губы в фальшивой, широкой усмешке. Конечно, — солгал Камило, пытаясь сохранить ее мир нетронутым, правильным, чистым. Она зажглась для него единственным огоньком света, в наступающем мраке отвращения. Образ идеальной семьи Мадригаль треснул, пропуская смердящую гниль. С каждым днём, ему все меньше удавалось скрывать холодные, раздражённые взгляды и кривящиеся, поджатые губы. Розовые очки Камило разбились стёклами внутрь, глубоко раня глаза. Чудесная, волшебная la familia, под ближайшим рассмотрением, оказалась обычным сборищем убийц, посылающих детей на возможную смерть. Это все ещё была его родня, а он все ещё был таким же, как они. Мирабель. Мирабель. Ми-ра-бель. Кузина была другой. Она, рассеянно улыбаясь, светилась, искрилась, горела где-то совсем рядом. Слепила всем глаза, раздражая. Мирабель была позором, несмываемым пятном на идеальном семейном гобелене. И они бы хотели ее погасить, стереть или втоптать в землю, делая незаметной. Но Камило был от этого огня зависим, вцепляясь в кузину, как в последний островок смысла. Он был ею болен, и только скалился сторожевым псом на всех, кто мог подойти слишком близко. Абуэла научилась давить в себе колкие замечания, и закрывать глаза на его неправильную привязанность, пока nieto послушно исполнял приказы. Все глядят на их отношения сквозь пальцы: им действительно плевать. Кузены, кузины, сестры, братья… У всех свои проблемы, на фоне которых, это — пустяк. Долорес лишь смотрит ехидно, поначалу, а затем перестаёт делать и это. Как-то раз, Августин ловит его за локоть в коридоре. Эй, — бросает он, нахмурившись. — Будь осторожнее с Мирабель. Камило непонимающе приподнимает брови: он бы не обидел ее, дядя об этом знает. Моя дочь, — с натиском продолжает мужчина. —  Она не очень любит привязанности. Камило улыбается, показывая зубы. Не волнуйся обо мне, tío. Он ведь совсем не глуп. И знает, что Мирабель лишь принимает его, одаривая крохами внимания, большую часть времени просиживая в собственной голове. Копаясь в мыслях, планах, картах и истории, пытаясь выстроить идеальное будущее. Она видит кузена только тогда, когда тот корчится от боли, требуя помощи. Но он знает — Мирабель всегда его замечает, и боль эту вылечить может лишь она одна. Камило принимает ее такой, какая она есть. Пусть засиживается до ночи в книгах — он будет приносить кофе и молча сидеть рядом. Пускай взгляд ее устремляется внутрь, заволакивая глаза дымкой. Камило дождётся, пока чистые, тёмные радужки вновь не устремятся на него, пронизывая насквозь. Он любит кузину смесью нездоровой, братской привязанности, влюблённости девятнадцатилетнего парня, и острой, параноидальной нужды. Камило не глуп. Он понимает, что так быть не должно, и дело вовсе не в родстве. Ему нужна эта зависимость. Она — боится привязанности. И закончиться хорошо это не должно, но… Они все ещё лежат рядом, чувствуя голой кожей влажность постельного белья, теснятся на узкой кровати ближе, пытаясь стереть границы кожи. Этого достаточно. Кузина ломает голову, пытаясь помочь ему, изменить дорогу жизни, неправильно свернувшую. Мирабель говорит: Обещаю, hermano, тебя больше не заставят убивать. Камило хотел бы ей объяснить: Но я не умею по-другому. И это тоже, конечно, неправильно. Когда ему думается о той огромной, безумной любви, теснящейся в грудной клетке, разрывающей на части, он понимает: Я убью для тебя. Слова отдают привкусом крови во рту, но Камило знает — это правда. Он готов убить Мигеля Торреса хоть тысячу раз. Будь ему восемнадцать, семнадцать или шестнадцать. Камило заставит мальчишку проглотить яд, будет смотреть, как тот корчится на полу в агонии, пытаясь словить последний вдох, а затем бросит Мигеля гнить в холодную, как его тело, землю. Он будет терпеливо ждать Торреса ночью, и смотреть в тоскливые, стеклянные глаза. Камило выпотрошит себя изнутри, если это понадобится. Именно поэтому, потрошение широко улыбающегося идиота, по имени Эдвин — боги, что это за имя вообще? — кажется легкой забавой. Потому что чертов Эдвин стоит непозволительно близко, блестит белоснежными зубами и шутит несмешные шутки. А Мирабель, почему-то, смеётся. На самом деле — пусть смеётся. Она заслужила отдых… Блять. Камило сжимает в пальцах стекло бокала, рвано вздыхая. Этот говнюк мог бы стать четвёртым… Но трогать его нельзя. Мирабель будет очень, очень зла. Он ведь гость, этот Эдвин, к большому сожалению. Поэтому прикасаться к нему запрещено. Жаль. Нужно просто дождаться окончания вечера, когда придурок уедет обратно к себе в городишко, верно? — Некоторые наши гости решили остаться на пару дней, — объявляет Мирабель, стуча вилкой о тонкое стекло бокала. Камило громко скрипит зубами, рассматривая довольную рожу Эдвина. За своё существование нужно бороться. — Он знает эту заповедь с юных четырнадцати лет. Что ж, бороться Камило умеет.