Consume Me Slowly

      Поверхностное, легкое касание ощущений — все, что он улавливает поначалу.       Слабый шепот сознания, сосредоточенный в едва ощутимом прикосновении к его…       Нет, не к его бедру. У него нет тела, у него нет ничего, что могло бы чувствовать эту мягкую заботу.       Не к губам. У него ведь нет рта.       Не к горлу. У него нет горла.       Но к чему-то.       Затем ощущение пропадает, холодный бесчувственный мрак вновь поглощает все вокруг..       Он не замечает ход времени, но знает, что время есть — и оно идет, — когда в следующий раз призрачное касание вновь проходится по кромке его осязания.       Касание там, где когда-то были его губы. Оно спускается оттуда вниз, где когда-то была его грудь, и замирает там, где когда-то был его пах.       Затем приходит смутное осознание, что, должно быть, это продолжается довольно долго — отдаленное прикосновение, вероятно, повторялось снова и снова, хоть он и не мог почувствовать его.       Затем он снова начинает растворяться, изо всех сил тщетно пытаясь ухватиться за ощущения трения между ног, тепла на собственном лице…       Не на лице. На том месте, где было лицо.       Эта мысль слабо мерцает в голове, подобно бледному отблеску луны на поверхности вязкого болота в туманных сумерках.       Его лицо. Чье это его лицо?       Он отчаянно старается зацепиться за эту мысль, проследить за ней, но она ускользает, словно бы его пальцы впустую ловят облако.       Сознание угасает.       Тьма возвращается.       Больше тумана, больше времени проходит, затем снова нечто скользит по его коже — у него есть кожа? — теплое прикосновение в бесконечном ледяном холоде.       Жар от этого распространяется, возникает давление между ног, и он отчасти может уловить контуры тела…       Своего тела.       Отдаленный, ласковый шепот все продолжает повторять:       — Вернись ко мне, даочжан…       «Даочжан»? Это его имя? Он…       Ощущение между ног меняется на что-то жаркое и влажное, а затем давление исчезает совсем и на смену приходит внезапно нахлынувшая волна пустоты, но внутри него самого загорается сияние, и....       Голос исчезает.       Но в следующий раз этот голос становится куда сильнее — спустя целые сутки, почти вечность по ощущениям. Он обвивается вокруг, ласкает кожу, мажет по губам.       — Я знаю, ты слышишь меня, даочжан…       Какая-то возня между ног — что-то появляется там, твердое и скользкое, а затем рывком вонзается, проникает внутрь.       Что-то еще обволакивает его, топит в себе — теплое, нежное, бережное.       Дрожь удовольствия возникает раньше, чем очередное касание звуков призрачного голоса.       Смех доносится сквозь бездонный океан черноты.       — Тебе понравилось? Я знал, что понравится…       Голос исчезает.       Он вновь отчаянно цепляется за него, в ужасе от предстоящей перспективы снова тонуть в этом ледяном океане пустоты и одиночества, но голос растворяется, превращаясь в ничто.       Ощущения куда сильней в очередной следующий раз: теперь он чувствует руки, ласкающие его плоть.       Что-то… мокрое вокруг, что-то мягкое скользит по его конечностям. Едва различимый скрежет зубов у самого горла, трепет чужих ресниц подле щеки.       — Вода достаточно теплая, но ты такой… холодный, — осторожный, почти игривый укус в ухо, скольжение языка вдоль глотки. — Прошло столько времени, Сяо Синчэнь…       «Сяо Синчэнь».       Это имя задевает что-то глубоко внутри.       Сяо Синчэнь.       Сяо Синчэнь…       Чужие руки сжимаются в хватке сильней.       — Ты пошевелился, я почувствовал это, я… — голос срывается с привычного уже ритма.       Что-то мягкое и сухое окутывает его кожу, затем он оказывается опрокинутым на спину. Натиск между его ног, заполненность, что-то гладкое, твердое проникает внутрь его тела, движется туда-обратно, пока что-то другое, скользкое и податливое, ощупывает его рот изнутри, а что-то еще струится по его ногам.       — Я знаю, ты там, — доносится рывками. — Я знаю, ты чувствуешь это.       Сяо Синчэнь тонет в ощущениях. Толчки, тепло, невыносимое удовольствие, захватывающее его бедра, ягодицы, низ живота, все нутро и…       — Вот так, достаточно, — шепчет голос. — Я не могу рисковать твоей энергией Ян…       Прикосновение исчезает из его лона, но усиливается в других местах, голос касается каждого миллиметра его тела, ласкает руки, ноги, грудь, шею, лицо… Из него вырывается скулеж, а сияние внутри становится ярче.       — Тебе лучше, даочжан? — мягкое прикосновение около ключиц. — Я дам тебе кончить, обещаю, как только ты вернешься ко мне. Но сейчас мы не можем рисковать…       Сияние никуда не исчезает теперь, равно как и ощущения. Слабые и отдаленные, но они все-таки есть. Он чувствует, как его поднимают, затем усаживают. Скрежещущий звук.       Затем снова пустота, но не такая, как раньше. Он ничего не чувствует, но теперь он по-прежнему способен думать.       Но не помнить. Ничего, кроме ласкового голоса и знакомого на слух имени.       Сяо Синчэнь.       Он повторяет его снова и снова на протяжении следующих… дней? Недель? Месяцев?       Сяо Синчэнь.       Он хватается за него, отчаянно пытаясь избежать холодной пустоты, из которой вынырнул.       Сяо Синчэнь.       Сяо Синчэнь…       Он почти сходит с ума из-за отсутствия каких-либо физических ощущений, когда снова слышит этот скрежещущий звук, чувствует, как его поднимают и укладывают на что-то твердое.       Что-то скользит по его волосам, а еще что-то прижимается к губам.       — Ты все еще холодный, — говорит голос. Он почти знакомый теперь, каждый его звук задевает какую-то нить воспоминаний. — Но я исправлю это, я скоро исправлю это…       Еще одно прикосновение тепла на губах. Пауза, затем что-то скользит внутрь, заполняет его, трогая где-то между ног. Ощущение почти невероятное, особенно после столь долгого периода отсутствия каких-либо ощущений вообще — и он бы, наверное, заплакал, если бы мог делать хоть что-то, кроме того, чтобы просто безмолвно лежать здесь.       Натиск растет, увеличивается, затем появляется знакомое тепло, сияние, и он снова чувствует, как жаркая дрожь пробегает по его ногам, рукам и вдоль груди.       — У меня есть для тебя подарок, даочжан… Я знаю, это сработает, уверен, это…       Что-то чиркает его по глазам, словно бы оттуда убирают кусок ткани.       — Я сейчас вернусь, ладно? — шепчет голос, что-то прижимается к его лбу, и вот он снова лежит в безмолвном агонизирующем предвкушении, отчаянно горя желанием, чтоб толчки внутри возобновились, жаждая мягких касаний, голоса… хоть чего-нибудь.       Слабый вскрик где-то на расстоянии. Он так сильно прислушивается к окружающей обстановке, так отчаянно стремится хоть к какой-нибудь стимуляции восприятия, что ему кажется, будто он слышит какие-то чавкающие, капающие, влажные звуки.       Шаги, и вот он снова чувствует руку на груди.       — А теперь не дергайся, даочжан… Покалывание в глазах — не в глазах, в глазницах, он знает это инстинктивно. Чувство покалывания зарождается и тут же гаснет, словно бы кто-то то вставляет, то вынимает иглу где-то на его лице, пронзая плоть.       — Почти готово, даочжан. Я почти закончил…       Игла переходит к другой глазнице, внутрь и наружу, внутрь и наружу. Он сосредотачивается на боли, смакуя ее, растягивая на волокна, и, когда нить затягивается в последний раз, его охватывает чувство невыносимой утраты.       — Красиво, — выдыхает голос. — Прошло столько лет с тех пор, как я видел тебя таким… — затем, уже более нерешительно: — Но ты ведь по-прежнему мой, да?... Ты же не бросишь меня теперь, когда начнешь видеть?... Я не позволю тебе, неа, ни за что не…       Сплошное тепло окутывает его, скользит ближе, притягивая к себе. Оно не столь интуитивно знакомое, как боль, но гораздо лучше опустошенной тьмы.       — Я не позволю этому произойти, — повторяет голос. — Ты мой теперь. Мой! Я не позволю тебе бросить меня снова…       Опять ничего на протяжении многих дней. Он успевает наполовину обезуметь от пустоты, пока до ушей не доносится знакомый скрип. Что-то прикасается к его коже под глазами, обводит их, мажет по закрытым векам.       — Какой же красивый…       Снова мягкая ласка, снова бережный натиск, заполняющий нутро жаром, снова нежный шепот:       — Я по-прежнему Чэнмэй, как и ты по-прежнему даочжан….       Имя вызывает вспышку воспоминаний, мерцающую глубоко внутри.       Чэнмэй.       Почему это имя звучит так неправильно?       То, о чем стоит поразмыслить, пока Чэнмэй не вернется. Это грызет его, как только голос исчезает и глухая, безмолвная тьма вновь смыкается над головой.       Чэнмэй. Чэнмэй…       Взмах меча. Голос, полный гнева, — не принадлежащий Чэнмэю.       …его собственный голос?       «Что насчет остальных? За что ты вырезал храм Байсюэ? Почему ты ослепил Цзычэня? Сюэ Ян, ты… омерзителен»       Вот оно. Сюэ Ян…       Имя гложет его, разъедает толстый слой грязи, сковавшей было разум, обнажает мягкую сердцевину памяти, похороненную глубоко внутри, и…       Сюэ Ян.       Он ощущает, что это должно его беспокоить, но все, о чем получается думать, — это то, что Сюэ Ян слишком давно к нему не прикасался — слишком давно с тех пор, как он может что-то чувствовать.       — Я пропаду на пару недель, — сказал тогда голос — голос Сюэ Яна. Теплый шепот осел на губах, пока чужие пальцы блуждали по щеке, а вторая рука ласкала его между ног. — Я вернусь, как только смогу, и освобожу тебя из этого гроба…       Гроб.       Сяо Синчэнь мертв.       Вот какое воспоминание возвращается следующим.       Сяо Синчэнь мертв. И это означает, что Сюэ Ян…       Тошнота накрывает его с головой, едва он осознает, что означают все эти ритмичные толчки, и что за благодатное тепло разливалось по его бедрам. Ласки, удовольствие...       «Ты все еще холодный.»       Сюэ Ян внутри него. Ему хочется метаться, кричать, биться кулаками о стены своей темницы, но он даже пальцем пошевелить не в силах. Не может кричать, не может сбежать, не может ничего, кроме как продолжить лежать — холодным и безмолвным телом.       Он удерживает лицо Сюэ Яна перед внутренним взором все то время, пока лежит один, отчаянно жаждая ощущений, несмотря ни на что. Боль или удовольствие — ему плевать, что. Хоть что-нибудь.       Что угодно.       Его мысли становятся все острей.       Резня в поместье Чан…       Есть что-то еще, что он не может вспомнить. Он почти не помнит ничего о дне, когда умер — только звук Шуанхуа, вонзающийся в живот Сюэ Яна, его безумный хохот, горячая кровь, струящаяся по одежде, когда он сам рухнул на каменный пол.       О Чэнмэе он помнит больше.       Голос Чэнмэя, с дразнящими, игривыми нотками. Рука Чэнмэя, поддерживающая его, невыносимо сладкая рисовая каша Чэнмэя, его истории, овощи в форме зверушек. Эмоции по-прежнему приглушены, но его все так же мутит от одной мысли об этом.       И все же он тянется к прикосновениям Сюэ Яна, льнет к грубым ласкам между ног, к теплу, сиянию внутри себя, даже когда по коже мурашки от отвращения.       — Теперь будет легче, — говорит Сюэ Ян. — Скоро, совсем скоро я вернусь, и все закончится…       Еще несколько толчков, и он изливается в Сяо Синчэня, заполняя его…       Ци, вдруг осознает он. Жизненная сила. Энергия Ян.       Одного семени недостаточно — особенно в случае, когда речь идет о взаимодействии двух мужчин. Сюэ Ян, должно быть, что-то придумал — это вызывает уважение. Он знал, что Чэнмэй умен, но сотворить нечто подобное… Как сильно это связано с темным культом? Имеет ли это значение? Мысль скользит, едва ощущения гаснут, возвращая его в удушающую пустоту. Ты был мертв, а теперь снова вернулся, как бы это ни было сделано…       Но я не хотел, чтоб меня возвращали.       Ложь. Без каких-либо внешних, отвлекающих факторов он не мог солгать себе. Помощь людям. Единственный способ, которым он может загладить вину за то, что натворил. Спасение невинных…       Чего он, конечно же, не может делать, пока заточен в этом гробу, — внезапная вспышка клаустрофобии накрывает его с головой.       Ему нужно выбраться — он должен выбраться — где же Чэнмэй, где… Сюэ Ян? Как много времени прошло? А что, если Сюэ Ян-Чэнмэй умер, он же будет заточен здесь до скончания веков, навсегда, навсе…       Ему не нужно дышать, но тьма вдруг словно бы начинает давить на него, заполняет легкие, разрывает изнутри, а стены гроба сужаются сильнее. Каждый нерв в его теле принимается вопить, требовать, чтобы он молотил по крышке гроба, сбивая кулаки в кровь — но сдвинуться не выходит от слова «совсем».       Не двинуться, никак, не шевельнуть и пальцем, вообще никак, не…       Он не чувствует. А через какое-то время он и думать едва ли может, его разум вновь пускается плыть по чернильной реке онемения: ее воды повсюду, они заполняют ротовую полость — подавляющее, разрушительное ничто. Ничего-ничего-ничего-ни…       Слабое ощущение мерцания около глаз, отдаленное копошение.       Жужжание.       В отчаянии он ухватывается за восприятие этого жужжания.       Но и оно со временем исчезает.       Ничего больше-ничего-ничего-ниче…       Цветные огни подобно фейерверкам взрываются под веками, расплывающиеся искорки соединяются, формируют круги, елозят и танцуют в неразборчивых узорах. Он сражается с цветными пятнами, пытается заставить разум функционировать связно, но все вокруг превращается в неподвижную тьму — все, кроме танцующих узоров из искр.       Они сливаются в палящее солнце. Синчэнь смотрит, как оно поднимается, пылает оранжево-красным, все вокруг поет на разные голоса — и он знает, что эти голоса не могут быть настоящими.       Он поддается этому видению, наслаждается восходом солнца все выше и выше, до невозможности просто: эдакий ярко-огненный шар в чернильно-черном небе. Уходит, снова возвращается, быстрее и быстрее, вращается вокруг земли — и...       Солнце гаснет.       Пение звучит громче.       Теперь он даже может разобрать слова: «Сюэ Ян Сюэ Ян Сюэ Ян».       — Чэнмэй, — хочет он возразить, исправить несмолкающий хор голосов, но лишь неподвижно и безмолвно лежит.       Не имеет значения.       «Я по-прежнему Чэнмэй, как и ты по-прежнему даочжан…»       Да. Это не имеет значения.       Чэнмэй.       Разумеется, это имеет значение и…       Красные глаза, сверкающие в темноте. Они приближаются, все ближе и ближе…       Они проходят насквозь. По телу тут же скатывается волна покалываний, глаза исчезают перед ним и возникают позади — а он сам может видеть во всех направлениях сразу. И эти глаза смотрят, их десятки, сотни, они окружают его, преследуют, атакуют болезненными эманациями его бесформенное тело.       Они ненастоящие, это все не по-настоящему, но…       Все чувствуется таким настоящим.       Он рад боли.       Ненастоящей.       Все ненастоящее, кроме теплых, влажных сокращений мышц, по которым он изголодался, кроме мягких прикосновений и ласкового голоса. Ни в чем нельзя быть уверенным, ничему больше нельзя доверять. Ни памяти, ни мыслям, лишь ощущениям.       Когда Сюэ Ян возвращается, он уже почти успевает обезуметь от окружающего его ничего, от этих бесконечно запугивающих его красных глаз. Оголодав, его тело тает в каждом прикосновении, даже вопреки отрицанию разума.       — Ты скучал по мне, даочжан? — слышит он, и каждая клеточка в его теле практически вопит вслух, разрывается языками пламени в ответ на легкие прикосновения чужих подушечек пальцев вдоль бедра. — Потому что я скучал…       Жар между ног. Выдох где-то сверху. Отрицание жара, золотое сияние, расцветающее в груди. Что-то мажет его по глазам.       — Черт подери, выгнило дочиста, — услышал он. — Надо настроить получше талисманы сохранности…       Мучительное чувство, будто что-то тянется из его глазниц, скользит, словно нить. Боль — восхитительная боль, — затем исчезает и она.       — … Как же сюда попали эти личинки, такого не должно было произойти, это не… Моя вина, это все из-за меня…       Что-то теплое и влажное в глазницах, оно прочищает их.       — Полагаю, чтобы сработало, нужны глаза этого мертвого увальня, — хихикает голос — голос Сюэ Яна. — Вообще запросто. Все равно он больше не пригодится, только не тогда, когда мы так близко к…       Тишина. Сюэ Ян больше не прикасается к нему, боль исчезает. Сяо Синчэню отчаянно хочется перевернуться на бок, упасть на колени и ползти к нему на четвереньках, как животное, скуля, умоляя Сюэ Яна, вновь прикоснуться руками — губами, чем угодно — к…       Успокаивающая ладонь проходится по щеке. Сяо Синчэнь хочет всхлипнуть в это прикосновение, повернуть лицо к этой ладони, прижаться губами к плоти, взять палец в рот, чтоб он отогрел его язык, вернул к жизни его уста, научил его снова говорить, чтобы он смог умолять его… умолять…       — Надо было сразу так сделать, — шепчет Сюэ Ян. Короткий жар на губах, отдаленный смешок. — В конце концов, они же твои…       Копошение в глазницах. Боль-боль-боль…       — Ну вот, так куда лучше, — говорит Сюэ Ян, и пустота снова захватывает все в пределах досягаемости.       Вокруг одна лишь темнота.       И эти сверкающие алые глаза. Они блуждают вокруг него, сквозь него, над ним и…       Он сосредотачивается на вспышках боли.       В конце концов алые глаза сливаются, становятся золотистыми, превращаются в туман с золотым оттенком, наполненный ветвями деревьев.       Затем туман рассеивается, открывая взору горную долину.       Огромные сосны, ярко-зеленый мох, высокая, захватывающая дух трава, сверкающая золотистым светом. Мох стелется вдоль берега небольшого ручья, на упавших бревнах растут мелкие белые грибы, корни деревьев глубокие, а ветви их тяжелые и свисающие.       Он живет здесь, кажется, годами, его сознание просачивается сквозь гниющую плоть. Бездумный, горный дух, свивший гнездо на лоне из мха и папоротника, укрытого павшей листвой. Почва под его конечностями тянется к корням, травам, грибам, она кормит птиц и насекомых.       Она растворяется в горах.       Никаких мыслей. Ничего, кроме гула теплой земли под ним, ласкового ветерка на лице. Влажность грунта, сладкий запах травы, коры и перегноя…       Мох, покрывающий изгиб его бедра, вдруг начинает шевелиться, а горный ручей — говорить.       — Попробуй, — шепчет поток. — Пожалуйста, попытайся, даочжан, ты должен попытаться…       Голос исчезает.       Он погружается глубже в вязкую почву, преисполненный умиротворением до мозга костей…       Что-то хватает его за то, что раньше было руками, но он больше не испытывает удовольствия от прикосновений. Он жаждет лишь мягких объятий земли, ласкового касания ветра и….       — Нет! Я знаю, ты там, я знаю, что…       Неистовый толчок между его…       Ног. Между ног.       Лес исчезает, тьма возвращается.       — Сяо Синчэнь, ты должен попытаться…       Теплое взрывается внутри, обжигающее чувство восприятия трепещет в груди.       Сяо Синчэнь.       Жжение становится горячее, сверкает золотым.       Растворяется.       Сяо Синчэнь.       Ощущение пореза на руке.       Жар.       Жар растворяется.       Сяо Синчэнь.       Пустота…       Сяо Синчэнь и сам отчаянно цепляется за эту боль и жар по мере их спирального исчезновения, волна паники прорывается сквозь дымку болезненного онемения.       Лес исчез. Он не может вернуться назад к этим алым глазам — не может вернуться во тьму, в пустоту, в…       — Я так соскучился, даочжан…       Пламя ревет. Золотой свет вспыхивает, опаляя его грудную клетку, поджигая тело, превращая его в пепел, и…       Сяо Синчэнь открывает глаза.       Делает рваный вдох, заполняя опустевшие легкие прохладным ночным воздухом.       Сюэ Ян захлебывается на выдохе.       — Сюэ Ян, — голос Синчэня сиплый, потому что горло саднит из-за сухости. Он протягивает дрожащую, побелевшую ладонь и вцепляется в запястье Сюэ Яна, впитывая его тепло. — Я тоже скучал по тебе…