Реки и мосты

      Все фотографии отца Серый сразу после похорон убрал — не было сил смотреть. Папу он и так всё время вспоминал, хорошо помнил его лицо, но видеть на фото не мог. Мама с девочками даже не звали Серого, когда смотрели старые фотки.       В телефоне он хранил папины фотографии, но никогда в тот альбом не заглядывал — боялся. Как будто увидеть их было все равно, что смириться с его смертью, отпустить отца навсегда: вот он на снимке живой, улыбается, а погаси экран — и он снова умрет. Еще с тех дней, когда на видном месте стоял в черной рамке папин портрет, Серый его фотографии возненавидел. Они как будто утверждали папину смерть окончательно и бесповоротно.       А еще в душе сидела обида: на судьбу, за то, что так жестоко с ними обошлась, и даже немножко на папу, за то, что он умер и бросил их здесь одних. Думать так было глупо, Серый это понимал, но поделать с собой ничего не мог, за три года это стало ритуалом: держать в себе эту обиду, не отпускать отца.       От этих противоречивых чувств в груди все время было больно, иногда боль почти затихала, а иногда снова расходилась, как старая рана, которой не дают зажить, но Серый к этой боли привык. Даже страшно было, вдруг она когда-нибудь исчезнет, и что тогда останется — пустота?       

***

      Блины получились шикарные — тонкие, с ажурными узорами, вкусные. Серый и сам умел блины печь, но мамины были лучше: тесто она делала на кефире и всегда угадывала, сколько нужно муки — тесто казалось слишком жидким, но блины выходили идеальными.       Мама пекла сразу на нескольких сковородках, а Женя с Ташей в четыре руки заворачивали в блины сладкие начинки — творог с сухофруктами, сгущёнку, малиновое варенье, — сгущенка заканчивалась подозрительно быстро, вид у девчонок был хитрый и довольный, Серый только и успевал втихаря от мамы открывать банки.       Сам он уже напоролся блинами до отвала и теперь с беспокойным возбуждением ждал гостей.       Первым пожаловал лысый Саша, друг Ивана Петровича. Это было ожидаемо, он часто заезжал последнее время: они с мамой говорили о делах, обсуждали будущий развод, какие-то юридические дела, в которые Серого не посвящали, а он, впрочем, и сам не хотел вникать. Серый догадывался, что обсуждали они не только проблемы — мама к приходу Саши всегда готовилась — красилась, делала укладку — выяснилось, вдруг, что мама совсем и не старая, а очень даже молодая, — всего тридцать три года, — Серый об этом стал забывать.       Сегодня Саша приехал торжественный, в белой рубашке и при галстуке.       — У нас же просто блины! — удивился Серый. Он хотел добавить: «Не ахти какое торжество», но промолчал, мало ли у человека поводов красиво одеться.       Саша очень смущенно пожал Серому руку:       — Да я ничего... Это ничего! — Он замялся. Обычно говорил Саша очень хорошо, гладко, когда речь шла о законах и всяких юридических штуках, но стоило тему сменить, и все, он начинал мямлить, как невыучивший урок мальчишка.       Мама из кухни кричала: «Привет!», извинялась, что не может оторваться от плиты. Саша тоже крикнул в ответ «привет», как-то при этом растерянно и виновато посмотрел на Серого.       В прихожую выскочили девочки, Женя посматривала на гостя с любопытством, но немного стесняясь, а Таша сразу протянула к нему руки:       — Покатаешь?       Серый удивился: это вообще-то была его работа — катать младшую на плечах, но «конёк», судя по всему, был уже объезженный — Саша со счастливой улыбкой посадил малышку на плечи. Та сразу вцепилась жирными ручками в его белую рубашку, а потом весело захлопала ладошками по сверкающей лысине.       — Наташа! — Серый сделал страшные глаза.       — Ничего, ничего. — Саша улыбался такой широкой улыбкой, словно на шее у него была золотая медаль, а не четырехлетняя непоседа.       — А потом Женю покатаешь? — Таша вытерла пальцы о воротник Сашиной рубашки.       — Обязательно! — тот послушно кивнул.       — А потом Серёжу!       — Нет, меня не надо! — запротестовал Серый. Можно было обернуть все в шутку, но ему почему-то вдруг стало ужасно неловко, он покраснел и смутился.       — Серёжу покатаем в другой раз! — ответил Саша и подмигнул. Он заржал по-лошадиному и «поскакал» по квартире, приседая в дверных проемах, Таша звонко хихикала и кричала: «Люстра!», «Дверь!», «Люстра!».       Серый смотрел им вслед и удивлялся, когда это Саша успел так близко с девочками сойтись — видимо он заходил к ним чаще, чем казалось.       Следующими явились Петька с Лёнькой. Ожидали еще Ивана Петровича, но он прийти не смог — много было работы.       Разместились все на кухне, за столом места хватило, хоть было и тесновато. На неудобства все вскоре перестали обращать внимание и отдались чревоугодию: гости хвалили блины, хозяева смущенно отнекивались. Женя с Ташей не сводили глаз с Петьки — тот неудачно подкрасил отросшие корни, и теперь длинные пряди отливали слева зеленым, а справа фиолетовым, девочки наперебой комментировали живописный эффект и тут же заявили, что хотят себе точно так же, мама сказала: «Мы подумаем» и пыталась перевести разговор на другую тему, но беседы о школе никто не поддержал, а больше говорить было особенно не о чем.       От неловкости за столом всех спас лысый Саша: он предложил маме и девочкам пойти вместе погулять, а ребят оставить одних и не смущать разговорами. Решение было принято единогласно: девочки радостно галдели, мама по-быстрому наставляла Серого, где какие блины и чем еще потчевать гостей, а пацаны смущенно улыбались.       В конце концов шумные сборы в прихожей закончились, дверь хлопнула. Петька потянулся и положил себе в тарелку еще штук шесть блинов.       — Ты не лопнешь? — спросил Лёнька.       Серый налил всем еще чаю, а Петька с серьезным видом потряс головой:       — Я растущий организм, мне требуются калории!       — Растущий организм, — передразнил Лёнька, — ты же уже штук десять заточил!       — Что ты его оговариваешь! — вмешался Серый — Пусть ест!       Петька сделал хитрое лицо и с одного укуса отхватил сразу половину блина с мясом, потом демонстративно расстегнул на поясе пряжку и ослабил ремень на одно деление.       После блинов гости погуляли по квартире, не нашли для себя ничего интересного: комп у Серого был старенький, игровых консолей не было, игрушками в комнате девочек никто не соблазнился. Экскурсия сама собой закончилась на лоджии, окна выходили на юг, и там было тепло.       Пацаны облокотились на перила, оглядели панораму Весёлого поселка. Лёнька достал было сигаретку, но Серый предусмотрительно шикнул и показал вниз, во двор. Там с детской площадки ребятам махали Таша, Женя, мама и лысый Саша. Серый помахал им в ответ, Лёнька, недовольно убрав сигарету, тоже помахал.       Солнце припекало. Петька рыгнул и сказал: «Извините».       — Почему ты такой тощий, если столько молотишь? — засмеялся Лёнька.       — Я не тощий! — Петька щурился от солнца, разглядывая двор, похожий, как две капли воды на добрую сотню других таких же дворов, — стройный, просто!       — Ты из нас самый худой, а ешь больше всех!       — Ты завидуешь, Леонид, потому что самый мелкий. Моя мама говорит, что у меня сначала растет скелет, а потом он обрастет мясом. Чтобы мяса было побольше нужно хорошо кушать!       Петька подошел вплотную к Лёньке и провел от его макушки по прямой до своего подбородка:       — Видишь, какой ты маленький? Мы будем звать тебя Фродо!       — Ой, да иди ты! — Лёнька фыркнул, вынул опять сигаретку, но тут же, опомнившись, убрал назад. — А мы будем звать тебя Дылда!       — Пожалуйста! — согласился Петька. — Это не обидно, а почетно! Намек на мой высокий рост!       Лоджия выходила на самые верхушки деревьев, на ветках скакали мелкие птички, оглашая округу громким щебетом. Яркое весеннее солнце умудрилось даже виды панельных девятиэтажек превратить в радостный пейзаж. Снизу доносилась детская визготня. Ясный день наполнял всё и вся оптимизмом, как долгожданный рассвет после кошмарной ночи, когда страшные образы меркнут, стираются из памяти, а в душе пробуждается только самое хорошее.       — У меня через две недели день рождения. — Серый потупился, будто сказал что-то неловкое.       — Не волнуйся, Гэндальф Серый, мы помним! — Петька хлопнул друга по плечу.       — Нет, ты не Дылда. Ты у нас — Галадриэль! — Лёнька заржал, уворачиваясь от Петькиного поджопника.       

***

      День был длинным, и Серый был уверен, что ночью сразу вырубится, но сон не шел. Он вообще стал плохо спать последнее время. Это было странно — впервые за столько лет он больше не боялся ни за себя, ни за маму, ни за сестер. Казалось бы, внутренняя пружина распрямилась, он должен был почувствовать себя лучше, спокойней, но этого не произошло: сидела в сердце какая-то заноза.       Серый поворочался под одеялом, опустил руку, пошарил по полу рядом с кроватью, нащупал телефон, разблокировал. Тот самый альбом с папиными фотографиями был скрыт, чтобы ненароком не наткнуться. Серый поколебался и ввел пароль, на экран высыпались фотки. Он зажмурился, набрался смелости — это было как прыгать с вышки в ледяную воду и не знать толком, есть ли внизу вода. Снимков было немного: Серый отобрал в этот альбом только самые любимые.       Вот они с отцом вместе на колесе обозрения — селфи с папой на фоне неба, Серому здесь десять, у него новый, только что подаренный смартфон. Фотографий он тогда делал много, но почти все дурацкие.       Серый с высунутым языком, папа сзади двумя пальцами показывает ему «рога». Серый с папой в кафе. Серый с папой в машине. Серый с папой валяются в снегу. Он все время снимал себя, он везде на первом плане.       Серый листал фотки, злясь, что так ни разу не снял отца одного, без своей рожи в кадре! Папа всегда позади. Где-то размыто, где-то четко, но всегда за ним. Сниматься отец никогда не отказывался, на всех фотках, даже самых дурацких, он или улыбается, или делает смешное лицо, или дурачится. Ни разу он не отмахнулся.       Серый с папой в лесу, папа в шутку кусает его за шею. Серый с папой на Финском заливе строят крепость из песка. Серый с папой в кино. Серый с папой гуляют по городу: сзади мелькают потемневшие фасады. Серый с папой на смотровой площадке Исаакия — за спинами облака и похожая на трот панорама Питера.       Последняя фотка. Серый с папой дома. Папа вышел нечетко, он обнимает сына за плечи и целует в ухо.       Серый спрятал телефон под подушку, устроился на боку и попытался вспомнить тот момент: ему было одиннадцать, они с отцом сидели на диване в большой комнате, папа смотрел футбол, а Серый ему мешал — футбол он не любил, ему было скучно, но он сидел рядом и то и дело отвлекал папу, показывал что-то в телефоне, спрашивал что-то невпопад. Отец немного раздражался, даже слегка порыкивал, потом крикнул: «Продули!» и откинулся на спинку дивана. Серый включил камеру, и отец его тут же обнял за плечи.       — Ты мне приснись. Ты мне, пожалуйста, приснись. — Попросил Серый.       И папа приснился.