Реки и мосты

      — Господа! — Петька выбежал из-за рядов с одеждой, — мы искали медь, а нашли золото!       В одной руке он держал светло-серые скини, — джинсы на вешалке были похожи на колготки, — а во второй кроссовки ядовито-зеленого цвета. Кроссы он поставил на пол, а джинсы приложил к ногам Серого.       — Да ни за что! — возмутился тот.       — Балда! Это же настоящий «Вранглер», всего за косарь! Ты хотя бы померь.       — Да не хочу я! Не ношу я эти... кальсоны. Будет все в обтяжку! Я так не люблю. Чего там, нормальных, что ли, нет?       — Нормальных? — Петька презрительно скривился. — Это как у Леньки, чтоль?       — А чего? — обиженно буркнул Ленька, осматривая свои потертые черные джинсы.       — Хочешь ходить, как сорокалетний дед?       — Ой, да сам ты! — Ленька фыркнул. Он ни за что бы не признался, но ему нравилось одеваться, как отец: строго, практично. — Черный, между прочим, всегда в моде!       Петька закатил глаза:       — Ну, если вы оба хотите выглядеть, как стареющие дальнобойщики, то пожалуйста! — он широким жестом обвел ряды магазина, намекая на контингент покупателей: гастарбайтеры и мужики предпенсионного возраста. — Но мы пришли сюда, чтобы Серый перестал наконец быть серым!       — Вообще-то мы никуда не шли, это ты нас затащил в секонд хэнд! — Серый улыбался. — Да не надо мне ничего! Пошли отсюда.       Петька презрительно фыркнул, с сомнением взглянул на скини и приложил их к своим ногам:       — Ну, и ладно! Себе возьму! Жаль, кроссы не по размеру.       На улице была весна. Холодная, морозная, но самая настоящая Питерская весна — с оранжевым ярким солнцем, синим небом и растворенной в воздухе надеждой. Мальчишки щурились от яркого света, который, казалось, сверкал отовсюду: окна домов и витрины магазинов бросали на мокрый асфальт блики, снег слепил невозможной белизной, даже стекла проезжающих машин дразнили солнечными зайчиками. Петьку из магазина вытащили с трудом, он надулся было, но объемный пакет подмышкой всё же поднял ему настроение, и недовольная мина уступила место хитрой кошачьей улыбке.       — Вы это. Заходите к нам завтра на блины! — пригласил Серый, немного смутившись.       — Приду! — отозвался Лёнька. — Мы с отцом пытались вчера блинов напечь, но ничего не вышло, все прилипло.       — Пит? — Серый позвал замечтавшегося приятеля.       — Надо было взять те клетчатые чиносы, — пробормотал Петька. — Что?       — На блины придёшь?       — Конечно! Если надо что-нибудь сожрать, смело можешь на меня рассчитывать!       Солнце пригревало, ветра не было, и мороз не мешал наслаждаться прогулкой. На Ивановской Петька сел в автобус, — он спешил домой, — а Лёнька с Серым побрели на свой берег пешком.       Нева на всю свою панораму была затянута льдом. Торосы на солнце сверкали, как перевёрнутые хрустальные люстры, и широченное русло реки походило на огромное перепаханное белое поле.       На середине моста друзья остановились: Серый облокотился грудью на железную ограду и взглянул вниз. «Володарский» дрожал под натиском проезжающих по нему машин. С грохотом пронесся трамвай, асфальт под ногами запрыгал, и Лёнька поморщился — даже ходить пешком через мост ему не нравилось, тем более стоять здесь.       — Ты никогда не думал покончить с собой? — вдруг спросил Серый.       Лёнька вцепился в ограждение и пожал плечами:       — Думал, конечно. Кто же не думал хоть раз? — он всматривался Серому в лицо, но тот морщился от яркого солнца. — Но всерьез я никогда не собирался!       Серый плюнул вниз.       — Мне нравится здесь стоять: когда мост трясется, становится так жутко! Все кажется таким хрупким, ненадёжным. Но знаешь, — он обернулся к Лёньке, — на самом деле, это очень прочный мост! Просто на таких больших пролетах вибрация неизбежна.       Серый заметил наконец, как Лёнька испуган.       — Ты высоты боишься?       — Да ничего я не боюсь! — Лёнька дёрнул плечом, но поручень не отпустил, — мне разговоры твои про самоубийство не нравятся!       — Да, это я так... — Серый усмехнулся. — Я не о том.       — Пошли отсюда! — Лёнька зашагал первым, но вскоре обернулся, — Дома, что ли, опять плохо?       — Нет, дома хорошо! — Серый догонял Лёньку, который решил вторую половину моста преодолеть чуть ли не бегом. На спуске к Народной он стянул с приятеля шапку и рванул наутек. Лёнька выругался и побежал следом.       Небо над мостом выгнулась дугой, как коромысло и в его бесконечной глубине купались на солнце чайки.       

***

      — Эйша? — Марька сняла платок и провела рукой по седым волосам. — яв дари́к!       — На? — девочка заглянула в крошечную кухоньку, всю увешанную иконами, вырезками из газет и изображениями индийских богов.       — Бабушка немножко пошумит. — Марька улыбнулась и хитро подмигнула. — А ты не бойся. Поиграй тихонько сама.       Девочка кивнула и с удовольствием вернулась к прерванной игре.       Марька тяжело уселась за накрытый потёртой клеенкой кухонный стол, накрыла лицо ладонями. Из комнаты доносилась веселая болтовня Эйши — та рассказывала что-то куклам, что-то сама себе за них отвечала на разные голоса. Глухо сквозь стены бубнил соседский телевизор, словно булькала в кастрюле каша. Мартовский день светил в окно, заливая крошечное помещение золотым светом, солнце пробивалось сквозь старческие пальцы, плясало яркими бликами в подернутых катарактой глазах.       — Как рябь на воде! — хрипло засмеялась Марька.       Узловатые кривые пальцы недоверчиво ощупали лицо: сухая, морщинистая кожа была похожа на смятую бумагу. Марьке никак было не привыкнуть к старости! С детством она рассталась легко — любопытство тянуло её повзрослеть, и она повзрослела, может быть, даже раньше, чем следовало бы. Молодость была прекрасна, особенно чудесной она казалась отсюда — из восьмого десятка. Через год, после рождения первого внука, она родила младшую дочку — Машу, когда у той появились свои дети, Марька была уже прабабушкой — разве это была уже старость? Марька в тот год в шестой раз вышла замуж, двести человек на свадьбе пили за нее — за молодую!       Может, и нет никакой старости? В конце концов, это всего лишь тело: слепые глаза, кривая спина, больные кости — словно износившиеся платье, которое она скоро выбросит.       Солнечные зайчики на воде плясали, мелкая речная волна шуршала тростником у самого берега. Симпатичный желтоволосый мальчишка передал ей раскуренную Беломорину. Ночью они вернутся к реке, и он будет неловко целовать её в щеку.       Никакой старости нет.       Марька сложила ладони лодочкой и, посмеиваясь сама над собой, поцеловала в ответ.       Лицо её стало серьезным, ладони Марька приложила ко рту:       — Зло существует, моя госпожа! — шепот сменился тихой песней, она становилась все громче, слова в ней повторялись, повторялись, пока не превратились в бормотание, а оно сменилось хриплым смехом.       

***

      Адвоката он нашел сразу — по рекламе в интернете. Мужик казался толковым, в суть дела вник быстро. Славик рассказал ему и про предстоящий развод, и про квартиру, и про ёбыря своей благоверной, который против него воду мутит и такой собрал компромат (сплошь из вранья, конечно), что дурно стало, какой он, оказывается, ужасный человек — тиран, мучитель, садист. Вот так уходишь в рейс на долгие месяцы, горбатишься на адской работе, — всё, чтобы заработать для семьи копеечку, — рискуешь жизнью, тратишь здоровье, и не догадываешься, какая ты, оказывается, сволочь!       Кажется, юриста даже удалось разжалобить: Славик намеками обрисовал историю — вернулся с моря, а у жены хахаль. Из дома его выставили, жить негде, все его ненавидят. А он-то, дурак, женился на бабе с тремя детьми, усыновить их хотел... А они, — стыдно сказать, — такое сняли про него кино — мерзость, — что он, якобы, пасынка своего жестоко избил. Подделка, конечно, но как докажешь? И как от грязи этой теперь отмыться? Ведь в душу плюнули, растоптали его!       Адвокат пригласил в свой офис — дело серьезное: клевета, подделка улик, шантаж.       Мужик выслушал внимательно, посочувствовал неподдельно: развод это всегда больно и тяжело, всегда грязь и дрязги, надо держаться, копить силы на борьбу за детей... нет? не за детей? Тогда за имущество! За квартиру. За деньги.       Дал несколько дельных советов, куда деньги со вклада перевести, чтобы обезопасить. Объяснил, что видеозапись суд в качестве доказательства не примет, а факт нанесения побоев нужно ещё доказать. Спросил осторожно, имело ли место... деяние? Славик смущаясь признался — врать было опасно, но ведь — за дело выдрал, объяснил он, любя, осторожно! А они как все перевернули? «А сколько времени уже прошло?» — уточнил адвокат. «Ну вот видите! Там и следов-то не осталось».       Со слов юриста получалось так: за клевету всю эту шайку-лейку можно и нужно судить, и за оскорбление чести и достоинства. И много ещё за что. Развод, конечно, дело добровольное, только в такой ситуации и миром можно дело уладить — без всякого суда. И бояться ничего не нужно, они пусть боятся теперь! Уважать себя нужно и в обиду не давать!       Из конторы Славик выскочил окрылённый. Договор с адвокатом подписан, задаток внесён. Солнце светило вдоль узких улиц, машины в центре сновали, как сумасшедшие — только успевай уворачиваться.       Суда, конечно, никакого не будет — не хватало ещё запись эту светить, а ну как выяснится, что это не подделка, что потом делать? Нет, надо по-другому. Пусть сперва юристы пообщаются, а там и он что-нибудь придумает. Найдутся рычаги давления, так всегда бывает. Всегда так было, и всегда будет. Он вернётся домой, и все вопросы решит — и с женой, и с пацаном, и с девчонками.       Славик представил, как хватает мальчишку за горло, как сжимаются на тонкой шее пальцы. В этот раз нужно будет не ремнем. Надо будет все подготовить, чтобы говнюк раз и навсегда запомнил. Надо будет...       Визг тормозов и резкий сигнал клаксона прервал приятные мечты. В спину кто-то толкнул, Славик хотел было обернуться и высказать безглазому дураку пару ласковых, но сырой асфальт вдруг налетел спереди, сзади что-то прижало, и стало темно. Во рту был странный вкус — со́лоно, как морская вода.       — Сам под колеса кинулся! — доносились откуда-то голоса. — Ей-богу, сам! Я и затормозить-то не успела!       — Скорую надо!       — Охуеть, сколько крови!       — Это рука? А там что?       Он замёрз. Мама звала его из воды: на расстеленном на песке покрывале лежали на салфетке бутерброды для пикника, персики и бутылка лимонада — для него. Сейчас мама оботрет его махровым полотенцем, он согреется, перекусит и опять пойдет купаться.